– А министр? – напомнила Анна.
– А министр появился на сцене в конце пятидесятых. В те времена он был еще начинающим политиком. Во время одного из тех сборищ, что именуются деловыми завтраками, он предложил твоему отцу план спасения какой-то бумажной фабрики на Юге, что отнюдь не было благотворительностью, а позволило бы Больдрани наложить руку на газету «Кроника». Старик не спешил, и позже я сам занимался этим. Политик хотел, чтобы Больдрани обратил на него внимание. Поддержка Больдрани позволяла ему не только заполучить деньги и голоса избирателей, но и приобрести авторитет в глазах влиятельных людей. Однако этого ему показалось мало. При посредничестве своего коллеги из министерства финансов он устроил проверку в самом уязвимом пункте нашей организации. Маневр был ясен: причинить старику неприятности, чтобы потом красивым жестом вызволить его и держать после этого в руках. Но наше преимущество всегда было в том, что мы делали свой ход на пять минут раньше. Поэтому мы вышли из той проверки без ущерба для себя. «Этот министр кретин, – был комментарий старика, – а значит, опасен вдвойне. Мы должны найти способ нейтрализовать его». Для меня это было как приглашение на свадьбу.
Анна слушала его повествование, пытаясь на каждом повороте найти точку соприкосновения со своей личной историей, но пока что не находила.
– Извини, Пациенца, все это очень интересно, но при чем здесь я?
– Узнаешь, дорогая, потом, – успокоил он ее. – Но, если хочешь все понять, будь добра выслушать меня.
– Да, Миммо, извини меня.
– С тех пор как я вошел в число доверенных людей Больдрани, дон Никола Пеннизи давал о себе знать. Я, в свою очередь, давал ему понять, что не исключаю возможности нашей встречи. Во мне нуждались многие. Недостаточно иметь деньги, чтобы перед тобой раскрылись все двери. Надо иметь деньги и нужного человека. Одним из таких людей был я. Пеннизи, чье положение было уже не так прочно, душу бы продал в обмен на нашего политика, который к тому времени сделался министром. И тут я дал ему знать, что готов вступить с ним в контакт.
– А почему он должен был верить тебе, – с сомнением спросила Анна, – зная, что он сделал твоей семье?
– Дон Никола не был наивным, но все повернулось так, что он поверил, будто моя мать унесла в могилу свою страшную тайну. Поставь себя на место этой бедной женщины. По логике мафиози, мой отец совершил ошибку. Просить за себя еще допустимо, но требовать справедливости для всех – это вызов. За это он и поплатился жизнью. Однако та же самая рука, что поразила отца, спасла сына. Ей оставалось лишь с этим смириться. Я знаю, что тебе это трудно понять.
– Да, – согласилась Анна, – это не очень укладывается в голове.
– К тому же мы с Больдрани распустили ложные слухи о наших с ним разногласиях.
– В самом деле, – вспомнила она, – было время, когда говорили о разладе между вами, даже вражде.
– Больше того, – уточнил Миммо Скалья. – Когда я приехал к Пеннизи, он был убежден, что я сошелся с ним, чтобы насолить твоему отцу. Я ему дал понять также, что хочу рассчитаться с ним за то, что он помог моей матери после смерти отца. Дон Никола был уже стар и немощен, но алчность не давала ему покоя. Шанс войти в команду министра действовал на него оживляюще, но, вовлекая политика в дела Пеннизи, я готовил конец обоим. Чтобы развернуться, им не хватало одного – денег. Поэтому я навел мост между банками Больдрани и предприятиями этих торговцев недвижимостью. Я убедил министра перевести свою долю в небольшой швейцарский банк на льготных условиях. Через два дня этот банк лопнет, и экс-президент останется у разбитого корыта.
– Я правильно тебя поняла? – спросила Анна.
– Ты поняла прекрасно. Это был план, разработанный твоим отцом и осуществленный мною. Мы все сделали, чтобы Пеннизи плохо кончил. Разорение стало для него возмездием. А наши деньги вернулись к нам вместе с доказательствами продажности министра. Анна была ошеломлена.
– План блестящий, – признала она. – Но, как только министр поймет, что, помимо всего прочего, он еще и потерял свое состояние, разъярится, как зверь. Тогда уж он наверняка постарается доказать, что старик не мой отец.
– Возможно, и разъярится, – сказал Пациенца. – Но он только пыль поднимет.
– А эти злополучные письма, что они представляют собой?
– Это письма, которые Немезио написал Марии из Парижа в 1939 году. Их перехватила тайная полиция, и с них сняли копии. Некоторые оказались в руках Сильвии де Каролис, которая пыталась шантажировать старика, но в результате лишь отправилась в изгнание.
– Теперь я понимаю, что заставило его изменить свое мнение относительно нерасторжимости брака, – сказала Анна, задумчиво кивая. – Но что же такое в этих письмах, о которых знают все, кроме меня?
Миммо Скалья не смог скрыть своего замешательства. Он завертелся на стуле, взял в руку пузырек с чудодейственными каплями, но тут же снова поставил его на столик. Достал сигарету и жадно понюхал ее.
– Иной раз закурить, – с сожалением вздохнул он, – это большое психологическое облегчение.
Анна взглянула ему прямо в глаза.
– Дядя Миммо, – с ласковым укором сказала она. – Не води меня за нос.
Пациенца закинул ногу на ногу и сложил руки на коленях, подавшись вперед.
– Ты знаешь, что между нами полное доверие, – проговорил медленно он. – Но то, что я должен рассказать тебе – вещь чрезвычайно деликатная. Это история об интимных отношениях: речь идет о твоей матери.
– У нее были другие мужчины, кроме Немезио и старика? – встревожилась Анна.
– Да нет, – сказал он. – С чего ты взяла?
– Тогда, во имя всех святых, проясни это дело. Чтобы меня зачать, отец и мать должны были спать вместе. – Последовала длительная пауза. – Так ты скажешь мне или нет, что за чертовщина была в этих письмах?
– Там написано, – пробормотал адвокат, набираясь духу, – что в июле 39-го года, когда ты была зачата, твоя мать и Немезио тоже имели… ну… интимное сношение.
– Так это и есть доказательство, что я не дочь Чезаре Больдрани, – воскликнула Анна.
– Да нет, – возразил Пациенца.
– Но почему нет?
– Потому что в то же самое время твоя мать…
– Моя мать?.. – напряглась Анна, которая хотела знать всю правду.
– Твоя мать была и с Чезаре. Вот я тебе и сказал, – наконец-то освободился он от этой тяжести.
Анна побледнела и бессильно поникла в кресле.
– Это хуже, чем я думала, – проговорила она с тоской. – Нельзя доказать, что я дочь Немезио, но также нельзя доказать, что я дочь Больдрани. Одно несомненно – это то, что я дочь…
– Не надо, – прервал ее Пациенца.
