Он не мог молиться, но и идти к исповеди не хотел. Его грех был слишком дорог ему. Он вышел на улицу и прождал здесь Анну до самого окончания службы. Прихожане выходили один за другим, но Анна все не появлялась. Наконец вышла и она. Лицо ее было серьезно, глаза опущены. Филип шагнул к девушке, но она молча миновала его. Какое-то время он следовал за ней, пока она, вздохнув, не оглянулась. Заметив его, Анна смущенно улыбнулась.
– Священник слишком легко отпустил мне этот грех. По-моему, в здешних краях подобные прегрешения и в грош не ставят. Тогда я мысленно попросила Пречистую послать мне какой-нибудь знак, если я прогневила ее. Я долго ждала, но знака не было. Наоборот, на душе стало совсем легко.
Майсгрейв, скорбно глядя на девушку, проговорил:
– Я думаю, нам следует сейчас же отправиться в путь. Чем скорее мы преодолеем искушение остаться, тем будет лучше для нас обоих. И отныне между нами всегда будет меч.
– Ах, значит, меч? – Анна смертельно побледнела от ярости. – Поздно вы, сэр, спохватились! О моем целомудрии надо было побеспокоиться прежде, чем оно было утрачено!
– Анна, замолчи!
Он никогда не видел ее в подобном бешенстве. В пылу они перешли на английский, но в Бордо многие еще слишком хорошо помнили эту речь, и прохожие поглядывали на них с любопытством. Филип хотел отвести Анну в сторону, но она вырвала у него руку. Тогда, убедившись, что сейчас все слова бесполезны, он повернулся и направился прочь. Она следовала за ним, неотступно твердя:
– Я никуда не поеду отсюда, клянусь памятью моих предков! И ты останешься тоже. В конце концов, я приказываю тебе! Мы потеряли так много времени, что задержка в Бордо ничего не изменит. Я хочу быть с тобой и только с тобой… Да ты слушаешь ли меня, Филип Майсгрейв?!
… Филип внезапно получил крепкий тумак между лопаток и изумленно оглянулся. Анна сама испугалась того, что сделала Она попятилась, глядя на него и умоляюще сложив руки. Однако казалось, что в любой момент она готова расхохотаться.
– Ах ты!.. – Филип бросился за ней. Анна убегала с пронзительным визгом. Юркая, как ящерица, она мелькала меж прохожими, оглядываясь и корча рожицы. Она видела, что он не сердится, и все происходящее только игра.
На углу Майсгрейв зацепил и опрокинул тележку зеленщицы, обрушившей на него поток трескучей гасконской брани. Ему пришлось задержаться, чтобы помочь старухе собрать пучки петрушки и капустные кочаны, раскатившиеся по мостовой.
Анна хохотала как сумасшедшая, пока он наконец не настиг ее в тупике, куда она ненароком свернула. Оба еще тяжело дышали, но уже улыбались друг Другу. Он увлек ее в глубокую дверную нишу и стал целовать.
– Ты на меня не сердишься? – прошептала она между поцелуями. – Так забавно было видеть сурового воина Майсгрейва, грозу Чевиотских гор, бегающего как мальчишка по славному городу Бордо…
А через минуту она умоляюще добавила:
– Пожалуйста, давай немного повременим с отъездом. Этот город, и мы с тобой… Останемся ненадолго…
– Останемся.
Филип сжал Анну в объятиях, и тут, как на грех, дверь отворилась и из дому вышел священник. Анна вспыхнула, упряталась за Майсгрейва.
– Стыд и срам! – святой отец даже плюнул от негодования. – Средь бела дня!.. И добро бы с женщиной! Филип отвел взгляд.
– Пожалуй, стоит вернуться в гостиницу, – предложил он. Город был пустынен – солнце разогнало пеструю толпу и раскалило мостовые. Все окна были закрыты ставнями. Наступило время сиесты.
Остаток дня они провели у себя в комнате. Когда же вечером спустились перекусить, обнаружили, что хозяин и его жена подозрительно косятся на них и куда менее любезны, чем прежде. Филип оскорбился…
– Завтра же придется съехать отсюда. Анна же только посмеялась, но добавила:
– И еще купить женскую одежду. Тогда никто не скажет худого слова, если я, одетая горожанкой, захочу поцеловать тебя прямо на улице.
На другой день хозяин «Белого Оленя» сам предложил им покинуть гостиницу, указав место, где их примут с радостью, если они пожелают. Как добрый христианин, он не мог одобрить странностей заезжего рыцаря. Не мигая, с жадным любопытством и презрением, он разглядывал этого паренька, вцепившегося в руку воина, словно пытающегося сдержать готовую прорваться ярость.
Хозяин невольно попятился и снова покосился на пажа. Сейчас, с откинутыми со лба волосами, он походил на девушку. Припухший, словно запекшийся от поцелуев рот, тени у глаз… А сами глаза зеленые, как луга в окрестностях Бордо, затененные пушистыми ресницами… Не может быть!..
Несомненно, перед ним женщина. Слова застыли у хозяина на языке, а с души словно камень свалился. Это меняет дело. Рыцаря можно понять.
– Впрочем, сударь, я не настаиваю. Можете и оставаться, если угодно. Гостиница принадлежит всем. Но Филип лишь грубо толкнул его в грудь. Тот не отставал:
– Я не желаю вам зла. Господь с вами! А если чем и прогневал, могу предложить неплохое жилище неподалеку, рядом с церковью Сен-Элали. Моя тетка Клодина славная женщина, да и домик у нее прехорошенький.
Теперь он жалел, что погорячился и упустил щедрого постояльца…
Небольшой дом в поросшем травою переулке пришелся по вкусу Анне. За оградой располагался крохотный садик, два куста сирени и небольшая пальма. Полная немолодая женщина в накрахмаленном переднике встретила их приветливо и по узкой винтовой лестнице провела во второй этаж, точнее, в мансарду под скатом крыши. Из мебели в комнате оказались только ларь у окошка да кровать, покрытая зеленым фланелевым покрывалом. У затемненного виноградом окна в клетке из ивовых прутьев звонко щебетала славка.
Анна пришла в восторг от их нового обиталища. Дышавшая чистотой и покоем, комната казалась ей восхитительной от одной только мысли, что здесь будут жить они с Филипом. И едва за хозяйкой закрылась дверь, как она пустилась в пляс и прыгала до тех пор, пока, запыхавшись, не повисла на шее Филипа, и оба они с хохотом рухнули на постель.
Хотя любовной игрой они занялись лишь недавно, у них уже были свои правила, свои ласки и поцелуи. Они погружались в любовь, как в мечту, как в сладостный сон, дабы вновь очнуться от него лишь Друг для друга. Потом, утомленные и счастливые, болтали и смеялись, тесно прижавшись друг к другу.
– Ты хохочешь как мальчишка, – удивлялась Анна. – Никогда раньше я не слышала, чтобы ты так смеялся.
– Я и сам забыл, когда смеялся по-настоящему. Филип лежал на спине, и девушка, скрестив руки у него на груди, упиралась в них подбородком.
– Ты всегда казался мне суровым воином. Я вижу тебя на коне, в доспехах и с оружием в руках. Твои сильные руки созданы для битвы, и кто бы мог подумать, что они могут быть так нежны, так ласковы. Скажи, твои женщины крепко любили тебя?
