квартиры. Она уехала. Потом мы увиделись еще два или три раза, чтобы уладить кое-какие мелкие дела, связанные с нашей совместной жизнью. Через несколько месяцев я узнал от ее подруги, что она вышла замуж за Ксавье, и они собираются поселиться в Эксе, том самом городе, где некогда мы с Алин часами гуляли по аллее Мирабо, вокруг летних фонтанов и цветочного рынка. Больше я никогда ее не видел и ничего о ней не знал.
Мое открытие Бюль предшествовало этой катастрофе. Именно катастрофе, потому что, потеряв Алин, я потерял больше, чем женщину. Я лишился надежды создать семью. А семья — здесь, возможно, вы улыбнетесь, но это моя давняя, горькая мечта. Что-то вроде ностальгии. Десять раз я пытался создать домашний очаг: когда-то с Авивой в Алжире, Мартин — в Марселе, Франсуаз и Мари — в Париже, с Мишель — где-то в южной деревушке… И десять раз терпел неудачу. Почему?
Алин была моей последней надеждой. Я сознавал это, внутренне трепеща. Я любил ее, хотел иметь от нее детей. Я-то, который в молодые годы уже дважды отличился, став отцом вопреки желанию. Я никогда не жил вместе со своими детьми. Их матери видели, как они растут, расцветают, мало-помалу открывают мир. Но Алин вернула мне желание кому-то дать жизнь, вернее, передать ее.
После ее отъезда я стал замкнут. Избегал своих приятелей из кафе. Сидел дома взаперти и почти ничего не ел. В газете, где я работал, меня было слышно только на заседаниях редколлегии. Едва они кончались, я смывался, между тем как мои товарищи допоздна засиживались в баре на углу. Напивался все сильнее и сильнее, под утро бросаясь одетым на смятую постель. Будучи литературным обозревателем, я перестал читать материалы прессы, необходимые мне для работы. Это плохо отразилось на моих статьях, и несколько раз мне пришлось выслушивать нарекания главного редактора.
Когда я познакомился с Бюль, Алин еще не ушла от меня, но я знал, что она уйдет рано или поздно. Возвращаясь домой, я боялся открывать дверь. У меня начинался спазм в желудке от страха найти наше жилище пустым и обнаружить на столе, на самом видном месте, записку с одним только словом: «Прощай».
Итак, в тот вечер, избегая чужих взглядов и «знакомств», я занял столик в самом глухом углу кафе. Заказав яйца по-русски, фаршированные помидоры и пол-литра Костьер дю Гар, без особого интереса принялся листать «Монд». Посетителей было немного. Лишь у стойки трое парней, судя по всему солдаты в увольнении, вели шумный разговор, что явно начинало раздражать Виктора, хозяина кафе.
Вдруг вошла Бюль и, подойдя к стойке, заказала уже не помню какой сок. Виктор обслужил ее, они перекинулись несколькими словами. Чувствовалось, что Бюль здесь не впервые. Трое вояк почти сразу же заинтересовались ею. Последовали двусмысленные грубые шутки, пошлые намеки. Бюль делала вид, будто не слышит. Но ребята, уже изрядно подвыпив, не унимались. Выведенная из себя, Бюль резко схватила стакан и очутилась передо мной: «Можно к вам присесть?» — «Да, конечно». Я едва поднял глаза. Бюль села. Но не тут-то было. Один из солдат подошел и спросил ее: «Не пойти ли нам потанцевать?» Вскинув голову, я довольно грубо дал понять этому самозванцу, что ему лучше убраться и не надоедать Бюль. Завязалась потасовка. Парень был силен, я же взбешен. Я дрался так, словно защищал Алин. Драка кончилась быстро, поскольку вмешался Виктор и с помощью своего громадного, как шкаф, бармена просто вышвырнул парней за дверь. Они покорно удалились, выкрикивая пьяные угрозы.
А Бюль осталась. Я заказал ей еще сока. Мы поговорили о том о сем. Она меня очаровала. Бюль сказала, что ее зовут Бюль-Пузырек. Она сама не знает почему. Кажется, в детстве мать называла ее Буль-Шарик, потому что тогда она была пухленькой. Но как и почему «у» превратилось в «ю» и Буль стало Бюль — она совсем не помнит.
Еще она рассказала, что перебивается случайными заработками и влюблена в рок-музыканта. Она спросила, чем я занимаюсь в своей жизни. Я ответил, что я журналист и писатель. «А что вы пишете?» — «Стихи, а еще романы и детские сказки…» Она поинтересовалась, нравится ли мне «Под вулканом» Малькольма Ловри. Это была ее настольная книга. Все складывалось замечательно. Ведь я тоже, хотя бы раз в год, перечитываю эту прекрасную вещь. Еще она спросила меня, нравится ли мне рок — «музыка молодых». Я дал ей понять, что не считаю себя таким уж старым.
Она стала рассказывать о своем детстве в маленьком провинциальном городке центра Франции, где молодежи скучно до смерти. В прямом смысле до смерти, которую они находят в бешеных, на грани самоубийства, гонках, «одалживая» машины у горожан. Виктор подсчитывал выручку, стоя у кассы. Клиентов по-прежнему было мало. Вдруг над Парижем разразилась страшная гроза. «Я боюсь грозы», — призналась Бюль и добавила: «Когда я была маленькая, молния убила мою собаку. Такую милую собаку, настоящий черный шарик».
Прошло довольно много времени. Виктор дал нам понять, что собирается закрывать кафе. Дождь прекратился. Я спросил у Бюль, где она живет. «На острове Сен-Луи. У меня маленькая квартирка на пятом этаже». Я предложил проводить ее. Она согласилась. Мы вышли на улицу. Мокрая мостовая была исполосована тонкими лучами света от фонарей. Из темноты возникла машина и пронеслась мимо, обдав нас брызгами. Улица Сан-Круа-де-ля-Бретонри была почти пуста. Лишь одна-две человеческих фигуры, промокшие до нитки, прятались в подворотнях, напоминая о существовании живых людей. Мы поднялись по улице Бур-Тибур, пересекли Риволи и пошли по Пон-Луи-Филипп. Ветер гнал над Сеной вздувшиеся, словно пропитанные чернилами тучи, заодно подгоняя запоздалые речные трамвайчики. Вдали мерцала огнями знаменитая Эйфелева башня. Очень быстро очутились мы перед дверью Бюль. Еще несколько слов, и, пожелав друг другу «спокойной ночи», мы расстались.
Меня послали освещать военные события куда-то на край света. Эта бессмысленная война затянулась, жертвы и зверства с обеих сторон все росли. Я был далеко от Алин. Спал на камнях, ел легкий для желудка рис, ночами, когда группа отдыхала, созерцал холодные звезды над острыми вершинами скал. Я стал похож на дерево этой страны, узловатое и почерневшее.
Меня не было в Париже пять месяцев. Вернувшись, я получил поздравления редакции. Мои репортажи пользовались большим успехом. Меж тем я не забыл Алин. И Бюль тоже не забыл. К ней я не питал иных чувств, кроме огромной нежности. Я разглядел в ней то, что она столь тщательно скрывала: хрупкость и
