оленями. На будущую весну важенки недоростки будут иметь уже своих телят. Сколько таких важенок гибнет от нерастёла, ты, товарищ Хатанзейский, не хуже меня знаешь. Сколько телят мертвых родится? А и выживут — будут они мелкие да больные. По приросту «Харп» на первое место выскочит, а на самом деле весь план оленеводства рушится. Через год-два-три стада измельчают, олени выродятся. Что же это, как не очковтирательство? — спрашивает Талеев.
Хатанзейский молчит.
— Это самый настоящий обман государства, — говорит Талеев.
— Что же мне делать? — спрашивает председатель «Харпа».
— Отдели их в особое стадо.
— Силы не хватает. И сейчас-то едва справляемся. Оленей беда много.
— Тогда вот что. Поезжай в Нарьян-Мар на зональную станцию и скажи: пусть они что хотят придумывают, а чтобы ни одного случая ранней стельности в стадах не было. И помни, что оленью породу тоже не портить, а улучшать надо.
Председателям колхозов да бригадирам советует Талеев не забывать про политическую работу. И опять светлозерцев в пример приводит.
— Мне, — говорит, — Сядэй рассказывал, что там сами рыбаки дружной семьей живут и других за собой тянут. И беседы, и читка газет, и радио все у них поднимает людей на выполнение плана.
— На перевыполнение, — поправляет его Матвей, а сам улыбается.
— Да, — соглашается Талеев, — на перевыполнение. Колхоз «Весна» первым изо всех рыбацких колхозов выполнил свой план белой рыбой, объявляет он рыбакам.
Все захлопали в ладоши. Матвею пришлось встать и раскланяться.
— Надо работать так же, как работают светлозерцы, — закончил Иван Филиппович.
Михайло Вынукан сидел, сидел да и поднялся.
— Сильный, — говорит, — народ светлозерцы. А только мы, голубковцы, тоже силы своей не утаим. Взялись — так поборемся…
Последним говорил Матвей.
— Нынче, — говорит, — не то что человек от человека, край от края не прячется. Что мы здесь сказали, услышат и в Казани. Что посеяно на Алтае, процветает и в Полтаве. А мне что-то думается про Астрахань. До войны мы с ней не один год делами перекликались. Нынче пора опять мирная. Давайте-ко, други, вспомним старую дружбу да кликнем-ко им свой вызов. Пусть снова наша мать Печора с Каспием об руку идет!..
3
В самом Юшине живет бригада из деревни Пылемец. Тони у них под боком, на том же правом берегу, ставные невода ставят за Печорой, а семга подойдет — ловят ее между Юшиным и Пнёвым. Когда мы всем собранием вслед за Талеевым пошли смотреть, как работает Юшинский рыбоприемный пункт, пылемчане только что подъехали к берегу со свежим уловом. Пылемецкий бригадир Александр Семенович Попов был вместе с нами на собрании, а рыбаки и без него свое дело знают.
— Каково, ребята, рыбка подошла? — спрашивает Попов.
— Хорошо! Взвеселила! — откликаются рыбаки.
Вытащили они на берег ящики, а с берега и в склад несут.
Приемщик Яков Дрыгалов встречает рыбу у весов. Только глянул он на ящики — головой закачал:
— Вот это рыбка! — говорит. — Не рыба, а серебро.
Глаз у него наученный, лишний раз ему не надо рыбу перебирать. Видит он, что сиги как клин, и первым сортом принимает. Чешуя у сигов не сбита, сами они долгомерные, мясистые, килограмма полтора каждый. Александр Семенович довольнешенек:
— Сиги хороши, так ведь это еще мелкотье. Ты глянь-ко, каковы у нас нельмы, — глаза разбегутся.
А рыбаки уже носят новые ящики, и в каждом — одна к одной полнотелые, мягкие, нежные нельмы.
Набежали рабочие шкерильщики. Бригадиром у них Якова жена, Варвара Степановна. Ростом она маленькая, сама черненькая. И такая она шутница-пересмешница! Вот и сейчас — не успела за порог склада шагнуть, а уж кричит:
— Но, ребята, держись! Придется опять с белоглазыми побороться!
А «ребята» у нее — переселенки из разных мест и краев — того и ждут. Хватают они ящики с рыбой, по двое за ящик, и тащат на склад.
За дощатой загородкой под ножами только шум стоит. Ножи у шкерильщиков бритвенной остроты: проведут таким от головы к хвосту — брюхо нельмы на две половинки развалится. За жиром не видно чрева. С обеих сторон сорвет шкерильщик по белой полосе, и все равно потроха в жиру, как в сметане замешаны. Собрала Варвара Степановна с одной крупной нельмы весь жир, бросила на чашечные весы, на другую чашку поставила гирю на полкило не может гиря перетянуть…
— Вот так нельма! — удивляемся мы.
— Видно, что на свободе питалась, — смеется Варвара, и зубы у нее блестят, как нельмовая чешуя…
Сигов и нельму помельче уложили в высокие чаны и засолили.
Когда чаны наполнятся и рыба вберет в себя соль, сложат рыбу в бочки, заколотят и с первым пароходом отправят в Архангельск. Крупную, отборную нельму понесли на ледники. Там ее уложили в ящики, пересыпали снегом и солью и оставили замерзать. Придет пароход с холодильником, и повезут ее свеженькую. Будут есть ее люди да нахваливать:
— Ну и рыбка, будто только что из воды!
На другой день собрались мы было в клуб наведаться, да узнали, что открыт он только по вечерам, когда собирается молодежь на танцы. Все другое время и книги в библиотеке, и газеты в читальном зале, и шахматы, и бильярд под замком.
— Да у вас хуже, чем у нас в Пнёве! — удивляется Михайло Вынукан. Только вот радио у нас нет.
— Почему?
— Да питание выдохлось.
— Батареи в Нарьян-Маре есть, — говорит Матвей. — Закажи через рыбкооп. Как можно жить без радио? — удивляется он. Да нашим светлозерцам это и глаза, и уши, и души половина. Нынче в нашем светлозерском клубе Москвы уголок.
Знала я, что Матвей не хвастает. Про клуб Матвей даже скромно сказал: был это не клуб, а Дом культуры. Хороший в Оксине драматический коллектив: он и в Нарьян-Мар с постановками ездил — в грязь лицом не ударил. Не худой в Оксине хоровой кружок, песенниц у нас немало. А в Светлозерье все на голову выше, на что там ни посмотри — на колхозную радиогазету, телефонную станцию, на живое дело агитаторов, на вечерние лекции колхозников — во всем Светлозерье другим печорским деревням пример показывает и этим далеко славится.
В Юшине светлозерцы заглянули в каждую мелочь: не задерживает ли Юшино почту, хорошо ли поставлено дело в сберкассе? Как и на собрании в рыбацких делах, так и здесь видела я, что хорошего везде много, будет и лучше. Попади я на теперешнюю путину десять годов назад, ушки заплясали бы. А теперь жизнь на десять ступеней вверх шагнула, и мы уже недовольны: все кажется нам, что на какую-то ступень мы еще шагнуть
