очами ее больной совести? Лично я в этом не сомневался – и не особенно удивился бы, если бы бледная тень Гвидо явилась рядом со мной, пока я в задумчивости взирал на упавшее тело прекрасной изменницы – той, что бездумно разрушила две наших жизни.
– Эй, Гвидо, – пробормотал я вполголоса, – видишь, к чему все пришло? Бесплотный дух, теперь ты отомщен, отомщен, как и я; лети же с миром прочь от земли и ее обитателей! Возможно, пламя чистилища освободит твою подлую натуру от прегрешений, и в конце концов ты удостоишься милосердия. Однако Нина… Боюсь, что сама преисподняя недостаточно черна, чтобы вместить ее душу!
И я медленно двинулся к лестнице; настало время, думал я с мрачной решимостью, оставить Нину! Возможно, она мертва, а если и нет, это лишь вопрос времени! На миг я замешкался в нерешительности. Бушевавший на улице ветер неотступно громыхал железной решеткой двери наверху и завывал на разные голоса, как если бы сотни призраков горестно оплакивали друг друга. Свечи догорали, темнота в подземелье сгущалась, однако меня это не беспокоило – со всем, что таилось во мраке под этими сводами, я уже свыкся. Ползавшие по сырым стенам пауки и странные неповоротливые жуки, синие пятна плесени, суетливые вскрики летучих мышей и сов, распуганных огнем и пытающихся забиться во все укромные щели, – все это было мне хорошо знакомо. В тогдашнем состоянии меня бы куда меньше прельстил императорский дворец, нежели этот величественный склеп – безмолвный свидетель моей борьбы за возвращение к жизни со всеми ее невзгодами. Гулкий колокол на башне кладбищенской церкви пробил единожды! Вот уже два часа как мы покинули блестящее сборище, веселившееся в гостинице. Без сомнения, нас искали повсюду, но это не имело значения! Никто бы не стал искать нас здесь. Я решительно направился к лестнице, и, стоило мне поставить ногу на твердую ступеньку, моя жена пошевелилась – видимо, начала приходить в себя. Не обращая внимания на меня, уже готового уйти прочь, она что-то тихо забормотала себе под нос, а потом пропустила сквозь пальцы свои рассыпавшиеся локоны, явно восхитившись текстурой и цветом, начала перебирать и поглаживать их и под конец разразилась беспечным хохотом, который настолько не вязался с окружающей обстановкой, что поразил меня даже сильнее, чем попытка убийства.
Вскоре она встала на ноги со всей своей прежней лилейной грацией и величавостью и, улыбаясь, как довольное всем дитя, принялась особенно тщательно приводить в порядок растрепанное платье. Я в изумлении остановился и стал наблюдать за ней. Нина подошла к открытому гробу с разбойничьими сокровищами и принялась рассматривать его содержимое: кружева, серебряные и золотые вышивки, старинные украшения, которые она с осторожностью брала в руки, очевидно, в мыслях прикидывая их стоимость. Потом стала нацеплять на себя драгоценности, одну за другой – ожерелья, браслеты и прочие дамские побрякушки, пока на ее руках и шее не осталось свободного места; они буквально засветились дорогими камнями всех цветов.
Я подивился ее странному поведению, но пока еще не догадывался о его значении. Я отошел от лестницы и незаметно приблизился к Нине… Чу! Что там за звук? Послышался странный низкий рокот, напоминающий шум отдаленного землетрясения, за которым последовал резкий треск; я замер и внимательно прислушался. Яростный порыв ветра обрушился на усыпальницу, дико завывая, словно какой-нибудь разъяренный бес, и сильный сквозняк, проникший через верхнюю дверь, загасил две свечи. Моя жена, всецело поглощенная подсчетом сокровищ Кармело Нери, казалось, ничего не видела и не слышала. Внезапно она опять разразилась смехом – дребезжащим, безрадостным, какой мог бы сорваться с губ престарелого маразматика. От этого звука кровь застыла у меня в жилах – это был хохот сумасшедшей! Я громко и отчетливо позвал ее:
– Нина! Нина!
Она повернулась ко мне, по-прежнему улыбаясь; ее глаза блестели, щеки вновь обрели обычный румянец. Застывшая в полумраке, окруженная ореолом роскошных локонов, ниспадавших на плечи, и блеском драгоценных камней, сверкающих огнем на фоне ее белоснежной кожи, она выглядела неестественно, дико прекрасной. Жена кивнула мне с изяществом и надменностью, но ничего не ответила. Охваченный внезапной жалостью, я окликнул еще раз:
– Нина!
Она снова рассмеялась – тем же ужасным смехом.
– Si, si! Son’ bella, son’ bellissima![83] – пролепетала она. – E tu, Guido mio? Tu m’ami?[84]
Потом вскинула руку, словно призывая к вниманию, воскликнула:
– Ascolta![85] – и запела чистым, хотя и слабым голосом:
Привет тебе, соловушка,
Бедовая головушка!
Розу алую любил,
В жены взял – и погубил!
Когда знакомая мелодия эхом разнеслась под сводами склепа, моя жгучая ненависть к Нине отчасти утихла; подвижность и пылкость южного нрава пробудили в душе что-то вроде сострадания. Нина была уже не совсем той женщиной, что причинила мне зло и предала. Теперь она обрела беспомощность и пугливую невинность безумия; в таком состоянии я не тронул бы и волоска на ее голове. Я поспешно шагнул вперед, решившись вывести жену из склепа – в конце концов, не оставлять же ее вот так. Однако, стоило мне приблизиться, и она отпрянула, сердито затопала ножкой, велела мне отойти, мрачно нахмурив изящные брови.
– Кто вы такой? – повелительно воскликнула Нина. – Вы же мертвы, мертвее некуда! Кто дал вам право покинуть могилу?
Она вызывающе уставилась на меня, потом вдруг, словно в исступленном восторге, всплеснула руками и, обращаясь куда-то в пустоту, проговорила тихим, взволнованным от радости голосом:
– Он умер, Гвидо! Ты не рад? – Она помолчала, очевидно, ожидая ответа, удивленно огляделась по сторонам и продолжила: – Почему ты молчишь?.. Боишься? К чему этот бледный, суровый вид? Ты только что вернулся из Рима? Чего тебе там наговорили? Что я обманщица? О, нет! Я по-прежнему стану тебя любить… Ах да! Забыла! Ты тоже мертв, Гвидо! Теперь я припоминаю: ты больше не сможешь мне навредить… Я свободна и совершенно счастлива!
И она с улыбкой продолжила свою песню:
Здравствуй вечно, солнце мая!
Аполлон, посланец рая,
Ты – любви святой гонец,
Весь в лучах златой венец!
Тут снова, снова послышался гулкий рокот, и будто бы что-то затрещало над нашими головами. Но что?..
– «Весь в лучах златой венец!» – прерывисто бормотала Нина, опять погружая свою круглую, унизанную драгоценностями руку в сокровищницу. – Да-да! «В жены взял – и погубил!.. В жены взял – и погубил!»… Ах!
Последнее восклицание она издала от удовольствия, потому что нашла игрушку, которая ее очаровала, – старинное
