деле это было далеко не так. Мы уже видели, как рабочие врывались в большевистские учреждения, проклиная советскую власть и требуя обеспечения элементарных условий жизни.
Весной 1918 года в Екатеринбурге находился в ссылке великий князь Сергей Михайлович. Он проживал в доме Аничкова. Аничков вспоминает о посещении великим князем церкви в Пасхальную ночь: «Пасхальную заутреню великий князь решил провести в храме реального училища. Большой рост, серенький скромный пиджак, так плохо гармонирующий с окружающей сюртучной публикой, выдавали великого князя. Все обращали свои взоры в его сторону. Мне казалось, что это было не праздное любопытство, а взгляд измученных революцией людей, полных веры и надежды вернуться к прошлому и вновь увидеть Россию сильной и могучей державой под скипетром Романовых»{801}.
В это же время рабочие разных екатеринбургских заводов говорили Аничкову: «Прежде жилось не хуже, но зато, если и приходилось шапку ломать, так перед настоящим начальством. А ныне перед кем кланяться надо? Перед своим же братом рабочим! А он тебе и ломается, и издевается, особливо если ты ранее знавал его да жил с ним не в ладах. Беда!»{802}.
Кстати, когда белочехи вошли в Екатеринбург, то в подвалах ЧК и тюрьмы они нашли множество расстрелянных большевиками именно рабочих.
К Царской Семье екатеринбуржцы проявляли разные и 302 большей частью сочувственные настроения.
В. П. Аничков: «Много публики проходило мимо дома. Многие ходили по противоположному берегу озера, с которого был виден балкон, выходящий на двор дома Ипатьева, в надежде повидать Царя. На этом балконе постоянно находился часовой, которого многие принимали за Государя. Ошибиться было легко, ибо расстояние было большое — около версты»{803}.
Во время заключения Царской Семьи в Ипатьевском доме на имя Государя было доставлено письмо «русской женщины». В нем говорилось: «14 мая 1918 г. Здесь. Воскресенская ул. Дом инженера Ипатьева. Бывшему Императору Николаю Александровичу Романову. Дорогой Государь! Все, что есть лучшего в душе у женщины, святого, чистого, нежного, что мы можем только передать своему ребенку — мы, русские женщины, кладем к Вашим ногам, Государь»{804}.
Между тем жизнь в Ипатьевском доме с первых же дней приняла совершенно иной, чем в Царском Селе и Тобольске, характер. С первого же дня оказалось, что, несмотря на то что «дом хороший, чистый», он был плохо подготовлен к приезду жильцов. В доме не работали канализация и водопровод. Об этом имеются записи в дневниках как Императора Николая II, так и Императрицы Александры Федоровны. В дневнике Царя отмечается: «Хотелось вымыться в отличной ванне, но водопровод не действовал, а воду в бочке не могли привезти. Это скучно, так как чувство чистоплотности у меня страдало»{805}.
Дневник Царицы: «Канализация не работает»{806}.
Если учесть, что у екатеринбургского совдепа было достаточно времени, чтобы устранить неисправности[16], и если вспомнить, что въезд в губернаторский дом в Тобольске сопровождался такими же бытовыми проблемами, то можно сделать вывод, что характер этих «неисправностей» был искусственным, то есть они специально были созданы властями перед въездом в дом Царской Семьи.
Смысл этих действий может быть объяснен лишь одним: продолжением издевательств над Царской Семьей. Эти издевательства выражались также и в том, что, для того чтобы посетить ванную комнату и уборную, члены Царской Семьи должны были проходить мимо часового караульного помещения.
Царская Чета была доставлена в Екатеринбург в разгар нового праздника Первомая, официального праздника «Освобожденного Труда», который по времени совпадал с Вальпургиевой ночью. По своему характеру новый «праздник» сильно смахивал на последнюю. Улицы и площади города оглашались революционными песнями и ночью светились от многочисленных иллюминаций, кинематографы были переполнены, в них шли митинги-концерты{807}. Разнузданные толпы откровенного хулиганья, осененные дьявольскими пентаграммами, преследовали людей «паразитических классов», в пьяном угаре глумились над верой и священнослужителями. Невольно на ум приходят слова одного поэта той эпохи, хорошо подметившего суть происходившего:
Я увидел: на ветках расселися бесы
И кривляясь, галдели про черные мессы:
На ветвях ликовало вселенское зло:
— Наше царство пришло! Наше царство пришло!
Конечно, звуки Первомая долетали и до окон Ипатьевского дома. Словно отвечая на эти звериные рыки вырвавшегося на свободу «труда», Царская Чета ежедневно читала Евангелия, ведь шла Страстная неделя. Императрица Александра Федоровна отмечала в своем дневнике: «Н читал нам в течение дня Евангелие. <…> С Н. и Е.С. обменялись мнениями о прочитанной 12-й главе Евангелия»{808}.
Сам Государь также писал о своем чтении Евангелия: «По утрам и вечерам Св. Евангелие вслух в спальне»{809}.
Наконец наступил праздник Светлого Воскресения Господня — последняя Пасха в жизни Царской Семьи. В Великую Субботу в Ипатьевский дом в первый раз был допущен священник и дьякон. В 20 часов началась заутреня. «Большое было утешение помолиться хоть в такой обстановке и услышать «Христос Воскресе», — писал Николай II в дневнике. — Утром похристосовались между собой и за чаем ели кулич и красные яйца, пасхи не могли достать»{810}.
Чемодуров свидетельствовал, что праздник Пасхи для Царственных Узников был омрачен хамским поведением Авдеева, который «пришел, отрезал большие куски» от маленького кулича и съел. Однако в этом, как и в прочих свидетельствах Чемо-дурова, следует делать скидку на его болезненное состояние. Как верно писал Г. Б. Зайцев, нельзя отрезать «большие куски от маленького кулича».
В целом же режим в Доме особого назначения был откровенно тюремный.
Из инструкции команде Дома особого назначения по охране Царской Семьи: «Комендант должен иметь в виду, что Николай Романов и его семья являются советскими арестантами, поэтому в месте его содержания устанавливается соответствующий режим.
Этому режиму подвергаются: а) сам б. царь и
