в своих руках это маленькое создание. Они увидели, как Хейке осторожно гладит ребенка своими большими руками.
— Эти руки могут быть горячи как огонь, — прошептала Винга остальным. — Его руки лечат.
— Ох, — вздохнула Хульда. Густав с надеждой и страхом смотрел на Хейке.
— Не ждите никаких чудес, — пробормотал Хейке. — Я не святой, отнюдь! Здесь едва ли помогут травы или лекарства.
Все стояли, не говоря ни слова.
Коль был у своих рождественских яслей, он упаковывал фигурки, которые имели такой успех. Он был очень тих и молчалив, Коль, — весь последний час. Он смотрел то на Анну-Марию, то на Вингу, и чувствовал, что расстояние между ним и молодой учительницей увеличивается все больше и больше. Винга принадлежала к высшему классу. Причем, по-настоящему, не то, что дамы Брандт. И Винга Линд из рода Людей Льда была гораздо более открытой и простой в общении, хотя она иногда и высказывалась прямо, все в ней говорило о врожденной культуре и изысканности.
Хейке привел его в замешательство. Так значит, вот, о чем говорила Анна-Мария — вот каким может быть проклятие в роду! Но можно ли найти более прекрасную душу? Посмотреть только, как нежно он прижимает к груди смертельно больного ребенка! «Колдуны», — сказала она… Да, он вполне мог быть одним из таких!
И Коль, как обычно, вновь перевел взгляд на Анну-Марию и вздохнул. Теперь она была для него потеряна, да и была ли она с ним когда-нибудь откровенна? После того, как приехали ее родственники, у нее не было времени для него, и он не обиделся. Должно быть, божественно, просто чудесно чувствовать себя среди своих, ведь у нее же не было ни матери, ни отца, ни братьев и сестер.
Но то, что сделал Адриан Брандт, было гораздо хуже. Ведь Коль слышал злобный голос хозяина, который кричал ей, что он, Коль, был убийцей и колодником. Он увидел в ее глазах замешательство и недоверие.
Все равно кровь в нем просто кипела. И он ничего не мог с этим поделать. Это было томление, из-за которого он едва мог дышать. Несмотря на всю огромную пропасть между ними, он мучил себя тем, что не мог покинуть ее, ему следовало бы уйти уже давно, ему нечего было делать здесь больше, но он должен был, должен был видеть ее, слышать ее, видеть мягкую улыбку на ее лице — хотя сейчас она даже и не смотрела в его сторону.
О, Боже, будь милостив! Дай мне забыть ее! Ведь она никогда не сможет кем-то стать для меня. Или — что вернее: я никогда не смогу стать кем-то для нее.
Он решительно упаковал в ящик последние фигурки и расправил ветошь.
И вдруг он почувствовал легкую ладонь у себя на руке. Рядом стояла Анна-Мария, и он очень надеялся, что лицо его было именно таким непроницаемым, как ему хотелось.
— Не могли бы вы помочь нам отнести детей и кровать, Коль? — робко спросила она.
— Да, разумеется, — ответил он безо всякого выражения и подошел вместе с ней к остальным. — Но потом мне надо домой. Лина просила проводить ее, она боится идти через пустошь после нападения на вас вчера вечером.
— И я ее понимаю, Лина тоже пойдет в дом кузнеца. Хульда всплеснула руками.
— Ой, но не могу же я приглашать в дом таких замечательных незнакомых людей, у меня там все вверх дном, побегу первая и приберусь немного…
Они могли понять, что за мысли проносятся у нее в голове: прибраться, вымыть пол, убрать разбросанную одежду, вычистить, выскоблить все… И все за одну минуту.
Винга успокаивающе взяла ее руку в свою.
— Послушайте меня, и я, и мой муж, мы прекрасно знаем, что такое бедность! Он вырос в жалкой лачуге на юге, там у них были только четыре стены, и все. А меня он спас от существования более жалкого, чем влачат звери в лесу. Я много месяцев прожила одна в совершенно дикой местности. Ела кору деревьев и кое-что похуже, о чем мне даже и вспоминать не хочется. Вам нечего стыдиться! Если уж кому-то и надо стыдиться, то это вашему хозяину. Пошли!
Она без лишних церемоний взяла на руки одного из больных детей, и процессия направилась к дому кузнеца. Коль положил ящик с фигурками на кровать и понес ее вместе с другими, последние оставшиеся женщины разобрали свои подносы, и свечи в зале задули. Праздник закончился.
Хейке нес на руках самого больного ребенка, не захотел его отдавать. «Хочу побороться со смертью», — пробормотал он, и на лицах зрителей показалась осторожная улыбка надежды.
Сопровождаемые бесконечными извинениями Хульды, они вошли в дом кузнеца.
Анна-Мария призадумалась.
— Но мои дорогие, — сказала она своим родственникам. — А где же вы будете сегодня ночевать? Винга ответила:
— Хейке собирается провести здесь всю ночь. А я могу переночевать у тебя?
Анна-Мария подумала о своей жалкой комнате, где была только одна кровать. Она обменялась взглядами с Кларой и сказала:
— Ты можешь спать на моей кровати сегодня ночью. Мне хотелось бы остаться здесь, если я смогу чем-то помочь.
Хейке только кивнул. Он попросил Хульду вскипятить большой котел воды.
— Вы не единственные в Иттерхедене, у кого чахотка, я понял это сегодня вечером, — сказал он. — И если Анна-Мария поможет мне приготовить отвар из трав для всех, кто болен еще не так сильно, сам я займусь этими четырьмя малышами.
Его слова внушали доверие. Многие предлагали свою помощь, но Хейке лишь сказал, что места слишком мало, и они ушли. Клара увела с собой Вингу. Коль и Лина пожелали всем спокойной ночи. Ему удалось лишь услышать приветливое: «Спасибо, что так помогли сегодня, Коль» от Анны-Марии, а потом времени у нее уже не осталось.
Как же много он хотел сказать ей! Объяснить и выговориться. Но он не был уверен, интересно ли ей это вообще.
Густав и двое старших детей уселись на скамейку, служившую также и кроватью. Хульда и Анна-Мария ждали, когда закипит вода. А пока все смотрели на Хейке.
Он сел на край кровати, держа на руках самого больного ребенка. Удивленные, они слушали, как он приглушенным голосом что-то напевает ребенку, поглаживая его тельце своими большими руками.
В комнате было слышно лишь тихое бормотание или пение Хейке. Густав вопросительно взглянул на Анну-Марию. Ему показалось, что в этом пении он услышал какие-то незнакомые заклинания.
Руки Хейке лежали на голой грудке ребенка, невероятно тощей, с проступающими косточками.
Густав и Хульда не знали, что и
