и разоткровенничается». Зацепившись за слово «секрет», следователь туг же перескочил на рассуждения об Амфортасе: «Это весьма загадочная личность — ну просто тайна, покрытая мраком». Киндерман чувствовал, что Амфортас многого не договаривает. Но что именно он скрывает? Лейтенант потянулся за пластмассовым флаконом и щедро плеснул в воду пенящейся жидкости, чуть было не опрокинув весь флакон.
После ванны Киндерман облачился в банный халат и, захватив папку с делом о Близнеце, направился в свой кабинет. Стены там были сплошь увешаны плакатами. Они рекламировали старые черно-белые киноленты — шедевры 40-х и 50-х годов. На темном деревянном столе валялось множество книг. Киндерман вдруг поморщился. Он пришлепал сюда босым и теперь случайно наступил на острый край книги, лежавшей на полу. Сей труд назывался «Феномен человека» Тейяра де Шардена. Лейтенант нагнулся и, подняв книгу, бережно положил ее на стол, а потом включил лампу. Световой поток выхватил из полумрака целые залежи скатанных в шарики фантиков, притаившихся в закутках между книгами. Киндерман расчистил место для папки, уселся за стол и, почесав нос, попытался сосредоточиться. Он перерыл все книги, отыскал наконец свои очки и, рукавом халата протерев стекла, водрузил очки на нос. Но ничего не увидел. Тогда он прищурил один глаз, затем другой, снял очки и повторил процедуру. Тут его осенило. Он решил, что без левой линзы читать будет неизмеримо легче. Тогда он обернул ее краем рукава и выдавил на стол Стекло шлепнулось на его поверхность и благополучно раскололось надвое. Киндерман насупился и что-то мрачно буркнул, затем, вновь взметнув на нос очки, попытался прочесть несколько строк.
Бесполезно. Сегодня, видимо, надо поставить на этом крест. Глаза устали и не желали слушаться. Киндерман снял очки и, выйдя из кабинета, побрел в спальню.
И приснился ему сон. Будто сидит он вместе с психами и смотрит кино. Ему казалось, что крутили «Потерянный горизонт», хотя на экране отчетливо мелькали кадры из «Касабланки». Но при этом Киндерман не ощущал никакого противоречия. Тут же за пианино сидел сам Амфортас. Он как раз пел песенку «А время проходит», когда в кабачок «У Рика», где все они находились, вошла героиня, которую в фильме играла Ингрид Бергман. Но во сне ею оказалась Мартина Ласло, а ее мужем — доктор Темпл Ласло и Темпл приблизились к пианино, и Амфортас произнес: «Оставьте его, мисс Илье». Тогда Темпл скомандовал: «Пристрелите его», и Ласло, выхватив из сумочки скальпель, вонзила его прямо в сердце Амфортасу. Неожиданно Киндерман сам очутился на экране. Он восседал за столиком в компании Хэмфри Богарта. «Документы подделаны»,— заявил Богарт. «Да, я знаю»,— кивнул Киндерман. Он поинтересовался, не замешан ли в этом деле его братец Макс, но Богарт только пожал плечами и заметил: «Это же кабачок Рика».— «Да, многие шляются сюда,— подхватил Киндерман.— Я видел эту картину уже раз двадцать». — «Хуже от этого не будет»,— возразил Богарт. Внезапно Кин-
дерман заволновался, потому что никак не мог вспомнить свои первоначальные реплики. Тогда он быстренько свернул тему и перевел разговор на проблему зла. Он вкратце изложил Богарту свою теорию. Во сне это заняло какую-то долю секунды. «Ну, теперь-то я вас здорово зауважал»,— восхитился Богарт и сам затеял беседу о Христе. «Что-то в вашей теории ему не нашлось места,— удивился Богарт.— Будьте предельно осторожны, а то немецкие курьеры пронюхают об этом».— «Нет-нет, я обязательно включу его в свою теорию»,— поспешно воскликнул Киндерман, и в этот момент Богарт почему-то превратился в отца Дайера, а Ласло с Амфортасом пересели к ним за столик. Ласло на этот раз была молодой и очень красивой. Дайер выслушивал исповедь невропатолога и, когда отпустил тому все грехи, получил от Ласло одну-единственную белоснежную розу. «Я никогда не покину тебя»,-— пообещала она Амфортасу. «Иди и не живи более»,— напутствовал доктора Дайер.
В следующий миг Киндерман оказался среди зрителей. Он уже знал, что все это ему только снится. Экран разросся, он занял все видимое пространство. Вместо кадров из «Касабланки» на экране возникли два световых пятна Они сверкали на фоне бледно-зеленой бездны. Пятно слева было большим и переливалось голубоватым пламенем. А справа от него находился маленький белый шарик, сияющий подобно тысяче солнц. Но в то же время шарик этот не ослеплял и не мерцал: он был спокоен и казался безмятежным.
Киндерман услышал, как заговорил левый огонек:
— Я не могу не любить тебя.
Второй огонек не отвечал. Наступила тишина.
— Вот, что я есть на самом деле,— продолжало голубоватое пламя.— Чистая любовь.
Ослепительный шарик снова промолчал.
Долгую паузу вновь нарушил первый огонек:
— Я хочу создать себя.
И тогда заговорил шарик:
— Будет больно.
— Я знаю.
— Но ты не понимаешь, что это такое.
— Я сделал свой выбор,— возразил голубоватый огонек. И стал ждать, переливаясь в бледно-зеленом пространстве.
Целая вечность канула, прежде чем ответил белый шарик:
— Я пришлю тебе кого-нибудь.
— Нет, не надо. Ты не должен вмешиваться.
— Он будет частью тебя,— настаивал шарик.
Голубоватое пламя сжалось. Вспышки его на какое-то время укоротились и ослабли. Наконец огонек вновь расправился и замерцал:
— Да будет так.
Воцарилась тишина. Она длилась вечность. Все вокруг было проникнуто покоем и миром. Божественное сияние освещало сумрачное пространство.
Тихим и ровным голосом заговорил белый шарик:
— Пусть же начнется время.
Голубоватое пламя вспыхнуло с новой силой, и по нему заструились потоки радужных соцветий; постепенно они погасли, и голубое пятно вновь замерцало мирно и спокойно. И опять безмолвие.
Тогда в этой абсолютной тишине зазвучал нежный и грустный голос голубого огня:
— Прощай. Когда-нибудь я вернусь к тебе.
— Торопись.
Голубое пламя начало вспыхивать ярче и ярче. Оно выросло и стало намного прекрасней, чем прежде. Затем оно уменьшилось и вот уже по размерам не превосходило белый шарик. На какую-то секунду все вокруг замерло.
— Я люблю тебя,— прошептало голубое пламя.
И тут же взорвалось, разлетевшись сверкающей пылью и рассыпавшись по вечной Вселенной триллионами крошечных частиц всепроникающей и вездесущей энергии. Раздался чудовищной силы грохот.
Проснувшись, Киндерман вскочил в постели. Затем медленно сел и потрогал лоб. Испарина. В глазах еще полыхали отсветы того умопомрачительного взрыва. Киндерман чуточку посидел в кровати, раздумывая, что же только что произошло. И происходило ли все это на самом деле? Сон был настолько реален, что хотелось в него верить. Даже тот, прошлый сон о Максе не казался лейтенанту таким настоящим. Киндерман ни на миг не
