Читаем без скачивания Зов Ктулху - Говард Лавкрафт

Зловещий и настойчивый допрос, который затеял обычно сдержанный старый врач, был странен доктор выжимал из полуобморочного гробовщика малейшие детали ужасного происшествия. Он настойчиво расспрашивал: знал ли Берч точно абсолютно точно, чей гроб лежал на вершине пирамиды; как он выбирал этот гроб; как он опознал в темноте обиталище Феннера и как отличил его от такого же по виду гроба злобного Асафа Сойера? Мог ли прочный гроб Феннера так легко разломаться? Дейвис с давних пор практиковал в деревне и конечно же видел на похоронах и тот гроб, и другой ведь он пользовал и Феннера, и Сойера во время их последней болезни. На похоронах Сойера он даже поинтересовался, как вышло, что мстительному фермеру достался точно такой же гроб, как доброму коротышке Феннеру.

Доктор провел у постели два часа и удалился, попросив Берча говорить всем, что он поранился гвоздями и щепками. Иначе, добавил он, люди тебе не поверят. Лучше, однако, вообще говорить об этом как можно меньше и не показываться другому врачу. Берч держался этого совета всю оставшуюся жизнь, пока не рассказал всю историю мне, и когда я увидел шрамы к тому времени уже старые и побелевшие, то признал, что он поступал мудро. Всю оставшуюся жизнь Берч хромал, поскольку были порваны главные сухожилия, но, думается, больше всего претерпела его душа. Мышлению гробовщика, прежде столь флегматичному и логичному, был нанесен непоправимый урон, и прискорбно было видеть его реакцию на такие обыкновенные слова, как пятница, склеп, гроб, и обороты, косвенно со всем этим связанные. Он сменил профессию, но что-то всегда давило на него. Возможно, это был просто страх, а возможно, и страх, смешанный с запоздалым раскаянием в прежней бесчувственности.

Пьянство, разумеется, лишь усиливало то, что он тщился развеять. В ту ночь доктор Дейвис, покинув Берча, взял фонарь и направился к старому склепу. Луна ярко освещала разбросанные обломки кирпичей и поврежденную стену, запор на огромной двери с готовностью отворился при первом же прикосновении. Студентом доктор намаялся в прозекторских, так что он бестрепетно шагнул в облако вони и огляделся, подавляя телесную и душевную дурноту. Вдруг он вскрикнул, а чуть позже судорожно вздохнул, и вздох этот был ужаснее крика. Затем он метнулся назад в сторожку и, вопреки всем законам своей профессии, приняля трясти пациента и дрожащим голосом шептать фразу за фразой они жгли уши бедняги, как купорос:

— Берч, это был гроб Асафа, так я и думал! Я же помню его зубы, на верхней челюсти недостает одного переднего… Бога ради, никому не показывай свои раны! Тело совсем сгнило, но такого мстительного лица… того, что прежде было лицом, мне не доводилоось видеть! Он же был дьявольски мстителен, ты помнишь, как он разорил старика Реймонда тридцать лет спустя после их спора о меже, как пнул щенка, который тявкнул на него прошлым летом… Он был воплощением дьявола, говорю тебе, Берч, я уверен, его око за око, зуб за зуб сильнее времени и смерти! Господи, не хотел бы я испытать на себе его ярость!

Но послушай, зачем ты это сделал? Верно, он был дрянь человек, я не виню тебя, что ты дал ему бросовый гроб, но ты зашел ж далеко, черт возьми! Неплохо иногда бывает сэкономить на чем-то, но ты же знал, что старина Феннер совсем крохотный.

До конца своих дней не забуду этого зрелища… ты, должно быть крепко бил ногами, гроб Асафа свалился на пол. Голова отлетела, все остальное разбросано. Я многое видел в жизни, но этоуж чересчур… Око за око, зуб за зуб! Богом клянусь, Берч, ты получил по заслугам! Череп Асафа тошнотворное зрелище, но еще гаже — лодыжки, которые ты отрубил, чтобы втиснуть его в гробик, сделанный для Мэта Феннера!

Зов Ктулху

«Можно предположить, что еще сохранились представители тех могущественных сил или существ… свидетели того страшно далекого периода, когда сознание являло себя в формах и проявлениях, исчезнувших задолго до прихода волны человеческой цивилизации… в формах, память о которых сохранили лишь поэзия и легенда, назвавшие их богами, чудовищами и мифическими созданиями всех видов и родов…»

Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния. Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; однако настанет день и объединение разрозненных доселе обрывков знания откроет перед нами такие ужасающие виды реальной действительности, что мы либо потеряем рассудок от увиденного, либо постараемся скрыться от этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья.

Теософы высказали догадку о внушающем благоговейный страх величии космического цикла, в котором весь наш мир и человеческая раса являются лишь временными обитателями. От их намеков на странные проявления давно минувшего кровь застыла бы в жилах, не будь они выражены в терминах, прикрытых успокоительным оптимизмом. Однако не они дали мне возможность единственный раз заглянуть в эти запретные эпохи: меня дрожь пробирает по коже, когда я об этом думаю, и охватывает безумие, когда я вижу это во сне. Этот проблеск, как и все грозные проблески истины, был вызван случайным соединением воедино разрозненных фрагментов — в данном случае одной старой газетной заметки и записок умершего профессора. Я надеялся, что никому больше не удастся совершить подобное соединение; во всяком случае, если мне суждена жизнь, то я никогда сознательно не присоединю ни одного звена к этой ужасающей цепи. Думаю, что и профессор тоже намеревался хранить в тайне то, что узнал, и наверняка уничтожил бы свои записи, если бы внезапная смерть не помешала ему.

Первое мое прикосновение к тому, о чем пойдет речь, случилось зимой 1926–27 года, когда внезапно умер мой двоюродный дед, Джордж Геммел Эйнджелл, заслуженный профессор в отставке, специалист по семитским языкам Брауновского университета в Провиденсе, Род-Айленд. Профессор Эйнджелл получил широкую известность как специалист по древним письменам, и к нему часто обращались руководители крупнейших музеев; поэтому его кончина в возрасте девяноста двух лет не прошла незамеченной. Интерес к этому событию значительно усиливали и загадочные обстоятельства, его сопровождавшие. Смерть настигла профессора во время его возвращения с места причала парохода из Ньюпорта; свидетели утверждали, что он упал, столкнувшись с каким-то негром, по виду — моряком, неожиданно появившимся из одного из подозрительных темных дворов, выходивших на крутой склон холма, по которому пролегал кратчайший путь от побережья до дома покойного на Вильямс-стрит. Врачи не могли обнаружить каких-либо следов насилия на теле, и, после долгих путаных дебатов, пришли к заключению, что смерть наступила вследствие чрезмерной нагрузки на сердце столь пожилого человека, вызванной подъемом по очень крутому склону. Тогда я не видел причин сомневаться в таком выводе, однако впоследствии кое-какие сомнения у меня появились — и даже более: в конце концов я счел его маловероятным.