девушка, знакомая мэра, и они отошли в сторонку. Это как нельзя более устраивало Аристида Дюбрёя. В вопросе полицейского Леон не заметил подвоха. Со вчерашнего дня его сердце переполняла радость, и он еще раз дал ей волю, сказав все как есть:
— О, мсье, это не родственник, это друг! Мы служили на одном сейнере. И я думал, что Жанно уже года два как нет в живых. А мадемуазель Клер, с мельницы, дала мне адрес. Вот он удивится! И обрадуется. Уж можете мне поверить!
Шеф полиции отвечал, что история, конечно, занятная. И добавил:
— Вы остановились на Пастушьей мельнице, если я правильно понял?
— На неделю или две! Я только вчера пришел, из Ла-Рошели. Ничего так прогулка, правда? На поезд денег у меня нет. Мамзель Клер предложила мне работу.
— Вам повезло! — заключил Дюбрёй, в знак прощания приподнимая шляпу.
Леон тоже сдернул с головы картуз и побежал на почту. Мэр Пюимуайена подошел к полицейскому.
— Мсье Дюбрёй, моя драгоценная супруга ждет! Не будем ее расстраивать!
Аристид Дюбрёй с трудом сдерживал нетерпение. Поймав Жана Дюмона, он лишний раз доказал бы свою эффективность… а бесконечный обед и скучные разговоры только отнимут ценное время.
— Дорогой друг, передайте вашей супруге мои нижайшие извинения, но у меня срочное дело. Тот молодой олух, в картузе, только что, сам того не зная, дал мне ценную наводку. Так что долг зовет! Но я обязательно навещу вас на следующей неделе.
И шеф полиции широким шагом пошел прочь. Полы его черного пальто развевались на ветру.
* * *
Ферма «Семь ветров», 14 сентября 1902 года
— Хорошо, что вышло солнышко! — воскликнула Жермен, улыбаясь. — Жан, сходи-ка в кладовую за новой бутылкой!
Сегодня Шабены принимали у себя родственников. Импровизированный стол из досок, уложенных на две крестовины, накрыли под липой, во дворе.
Крошка Фостин ловила бабочек в траве, а ее кузина, которая была двумя годами старше, играла с куклой.
Прежде чем уйти, Жан растроганно взглянул на округлившийся живот жены под желтым льняным платьем. Он надеялся, что теперь у них родится сын. И, если так, он обязательно назовет его Люсьеном — в честь брата.
— Зять! — окликнул его Норбер. — Бери сразу две бутылки! Жара, в горле пересохло!
Главенствовал за столом старый Морисе, дед Жермен по материнской линии. Он понемногу терял связь с реальностью, часто путая внучку со своей покойной женой. Родичи Норбера, Шабены из Байё, как он их называл, сидели рядком на другой лавке, все — в воскресной праздничной одежде. Одиль, старшая сестра фермера, как раз нарезала большую булку испеченного накануне хлеба. Собрались впервые за долгое время, по особому случаю: предстоял дележ имущества. Споры, перешептывания, качание головой — все это происходило под дегустацию паштета из зайчатины и сидра, который пили мелкими глотками, чтобы лучше оценить вкус.
Базиль держался поодаль. Сидя в полотняном складном кресле, в сдвинутой набекрень шляпе-канотье, он делал вид, что увлечен чтением местной газеты. И, конечно, ловил каждое слово из красочных тирад, которыми обменивались трапезничающие в паре шагов от него. Фостин часто подбегала, улыбаясь и щебеча что-то на своем детском, невнятном еще языке.
— А вот врать друг другу — последнее дело! — громко сказал Норбер матери, чье узкое, все в глубоких морщинах лицо было полускрыто оборками чепца.
Старуха закивала:
— Мы, Шабены, всегда говорим прямо! Не надо нотариуса! Наше слово — кремень!
Старый Морисе, тугой на ухо, стукнул по стакану ножом.
— Норбер, что она шепчет? — громко спросил он.
За столом засмеялись. Жермен повторила слова прабабки погромче. Поднесла руку к животу, тихонько его погладила — дитя шевельнулось. Жан как раз закрывал дверь кладовой, где рядами выстроились деревянные ящики с бутылками сидра прошлогоднего урожая. У противоположной стены в бочках — мутноватый сок этого года, оставленный для брожения. А в самом дальнем углу высился свежевымытый пресс. Запах в кладовой стоял крепкий, пьянящий
— стойкий аромат яблок, отдавших свой кисловатый сок, с добавлением легкой нотки спирта.
Жан задержался на мгновение, любуясь красочной, веселой компанией за столом. За спиной у Базиля мелькали синее платье и светло-русые кудряшки дочки. Фостин он любил больше всего в жизни. Она уже начала называть его «папа» своим тоненьким, нежным, как весенний ветер, голоском.
Он направился к ребенку, не обращая внимания на приближавшийся стук копыт по проселочной дороге, до которой было рукой подать.
И все же Жану суждено было на всю жизнь запомнить пожелтевшую траву у себя под ногами, низкую каменную ограду, вдоль которой он шел, замшелую и оплетенную дикими цветами. Сердце его на мгновение замерло. Что-то заставило его посмотреть туда, где дорога раздваивалась: черный экипаж, влекомый парой мускулистых рыжих лошадей с желтыми гривами, как раз свернул к ферме. Кони в упряжке шли галопом, как и те, на которых скакали жандармы в темных треуголках, похожих на больших подпрыгивающих птиц.
Внезапно время замедлилось. Оживленная сцена, зачаровавшая его минуту назад, словно застыла. Люди за столом мгновенно умолкли, замерли как изваяния. И только Базиль смотрел на Жана и жестами умолял: беги! Жермен очнулась первой, стала искать глазами мужа. Увидела — потрясенного, с испуганным лицом. Казалось, он вот-вот уронит бутылки с сидром.
Жан колебался. Да, он еще мог развернуться и дать деру, затеряться в лабиринте яблонь своего сада. В бокаже, с его узкими тропками, обрамленными узловатыми ивами и колючими изгородями, в свое время скрывалось немало изгнанников и бунтовщиков. Бесчисленные луга и поля, обрамленные лесополосами и живыми изгородями, в иных местах превращались в дебри, куда не сунется даже опытный наездник.
Базиль встал с кресла. Черный экипаж остановился у ворот. Жандармы спешились.
«Если побегу, то сам себя выдам! — сказал себе Жан. — Может, они приехали не за мной. Здесь все меня знают, я не нарушаю закон!»
Но в глубине души Жан был уверен в обратном. Искаженное тревогой лицо Базиля было лишнее тому доказательство. Жермен позвала:
— Иди сюда! Надо узнать, что им нужно!
Норбер Шабен закашлялся: слишком большой отпил глоток. Жан, в жилах которого уже леденела кровь, пошел к воротам. Не показывать же себя трусом перед женой, дочкой, тестем! И с первого взгляда узнал Аристида Дюбрёя, который как раз вышел из кабриолета, держа одну руку под сюртуком: разумеется, палец его — на гашетке пистолета, на случай, если подозреваемый попытается сбежать. Жандармы двинулись к Жану, взяв сабли на изготовку. Жермен, онемев от ужаса, хватала ртом воздух. Это был кошмар наяву: вооруженные люди окружают ее мужа.
— Жан Дюмон! Что ж, заставил ты
