мою правую руку. — Сделало тебя счастливой.
Одергиваться и прикрывать ее рукавом было бы просто детским садом. Да и с чего бы мне это делать?
— Черт, а мне даже уколоть в ответ тебя нечем, Авдеев, — тихонько смеюсь, потому что, конечно, этот мужик всегда безошибочно угадывает, куда смотреть, чтобы не пропустить самое интересное. — Заведи себе любовницу, в конце концов, иначе наши деловые встречи станут до неприличия скучными!
Вадим поглаживает нижнюю губу пальцем, а взглядом продолжает «трогать» мое кольцо. Еще пару секунд, и потом, с легкой улыбкой говорит, что на ближайшие пару лет отношения и женщины в его планы не входят.
— Собираюсь жить в небе, — показывает пальцем куда-то над головой.
— Собираешь добить американцев, — даже не сомневаюсь, что попадаю в яблочко.
— Есть такие честолюбивые планы.
Он подписывает документы, но не спешит их возвращать.
Разглядывает меня с лицом человека, который слишком хорошо воспитан, чтобы задавать деликатные вопросы, но размышляет над тем, можно ли сделать скидку с учетом того, что голой он меня уже видел и какая уже после этого к черту деликатность.
— Я правда вышла замуж, Авдеев, — думаю, что угадываю примерное направление его мыслей. — Не под принуждением, никто не держит в заложниках моих родственников, потому что все мои родственники лежат в безымянной земле.
Если бы на месте Вадима был любой другой мужчина на земле, я могла бы допустить любой из вариантов развития событий — от ора и обвинений до попыток отыграть назад то, что отыграть невозможно. Но в этом чертовом мужике столько самоконтроля, что даже я, зная его достаточно неплохо (как мне кажется), понятия не имею, что в эту минуту происходит в его голове. Знаю только, что он никогда не ударит в грязь лицом.
— Как Марина? — Быстро сменяю тему разговора.
— Ничего не изменилось, — уклончиво, как обычно, отвечает Авдеев.
— Уже несколько месяцев прошло, если ей не становится лучше, то… может…
— Предлагаешь запихнуть в психушку на пожизненное мать моего ребенка?
— Предлагаю подумать над тем, что не всех и не всегда можно спасти. — Я почти хочу рассказать ему о тех «анонимных» сообщениях, но в последний момент раздумываю. Зачем? Наябедничать как маленькая?
— А что потом, Монте-Кристо? — Вадим слегка прищуривается, тон его голоса заледеневает, так, что мне хочется поскорее соскрести изморозь с кожи. — Мать Стаси станет недееспособной для исполнения материнских обязанностей, а я, как мы знаем, ее биологическим отцом не являюсь.
Я не сразу понимаю, куда он клонит.
Пытаюсь разобраться, что не так с моей попыткой сказать ему, что не за каждого человека нужно биться до конца не потому, что легче опустить руки, а потому что не все из нас способны переиграть свою жизнь и упаковать ее в новые рамки. Марина, я почти уверена, никогда не смирится с ролью «просто матери ребенка», не сможет спокойно наблюдать за тем, как мужик, которым она одержима, строит отношения с кем-то другим.
До меня с опозданием доходит, что при раскладе, в которой Марина будет признана официально не вменяемой, Шутов может запросто отобрать у Вадима дочь.
— Ничего такого у меня в голове не было еще ровно минуту назад, Авдеев. Напомню тебе, на всякий случай, что Шутова и близко не было рядом, когда Марина чуть не угробила себя и дочь. Мой муж не всегда играет честно, но он никогда не играет грязно и никогда не запачкает тех, кого любит. А Стасю он любит, иначе ты бы уже давным-давно искал свою дочь по всему миру и никогда бы ее не нашел.
— Ты еще красивее, когда защищаешь тех, кого любишь, Монте-Кристо. — Вадим только на секунду крепко сжимает челюсти, выдавая одним этим движением больше эмоций, чем за все время нашего знакомства. Потом расслабляется и едва заметно кивает. — Прости. Мне нужно время, чтобы привыкнуть, что ты теперь с обратной стороны баррикад.
— Нет никаких баррикад, Авдеев. Вы взрослые умные, абсолютно адекватные мужики. Вам хватило ума опекать меня в две пары рук и не поубивать друг друга, хватило выдержки не превращать ваши самцовые игры в грязь. Какого черта вы не можете так же уладить вопрос с еще одной девочкой, которую оба любите и ради которой готовы свернуть горы? Что, блин, плохого в том, что у Станиславы будет не один, а целых два охуенных отца?
Я слишком поздно соображаю, что слегка вышла за берега, но все равно не собираюсь извиняться, потому что кто-то должен был озвучить это вслух.
— Может все дело в том, что когда я пытался играть честно, одну девочку я уже потерял? — Он ставит локти на стол, немного наклоняется вперед, но это даже не моя часть пространства за столом, просто теперь между нами чуть меньше воздуха. — И второй раз я такую ошибку не совершу?
Я хочу сказать до ужаса заезженную фразу о том, что невозможно потерять то, чем не владеешь, но вовремя прикусываю ее уже почти на самом кончике языка.
— Он примет все твои условия, Авдеев. — Я ни разу не обсуждала этот вопрос с Димкой, но уверена, что права. Я его знаю. Он лучше язык себе откусит, чем будет насаждать любовь силой. — Не будет претендовать на свои ФИО в свидетельстве. Он будет просто счастлив иногда с ней видеться — в любом формате, который ты посчитаешь приемлемым.
— Как ты себе это представляешь, Монте-Кристо?
— Ну… например, мы будем ее крестными родителями. — Эта мысль рождается в моменте. Марина все время твердила, что хочет, чтобы я была крестной Стаси. Ну ок, значит, буду.
— «Мы»? — Вадим улыбается абсолютно наглухо сжатыми губами.
— Да, Авдеев, мы. Вот такой вот перевертыш. Если тебя беспокоит вопрос доверия ребенка незнакомому человеку, то как насчет доверить ее мне?
— Грубо играешь, Валерия.
— Как умею, Вадим. Но я правда не понимаю, почему двое мужчин, одного из которых я безумно люблю, а другого бесконечно уважаю, не могут решить этот вопрос до того, как ситуация станет абсурдной.
— Она не станет абсурдной, потому что у Стаси есть только один отец — я.
Я знаю, что он очень упрямый.
И если бы я планировала этот разговор, то точно бы подготовилась к нему заранее и более основательно. Хотя вряд ли можно противопоставить что-то логическое на такое же логическое. То, что Димка по какой-то причине побыл «донором спермы» и родилась одна чудесная девочка, еще не делает его фактическим отцом.
— Вадим, пожалуйста, послушай меня…
— Ты разве не опаздываешь на маникюр?
Авдеев смотрит на меня тем самым жёстким взглядом, который я достаточно
