We build our castles in the air, And from the air they tumble down, Unless we carry them up there Until they crack the pate they crown. And we must lug them everywhere, From garden walk to crowded town; We build our castles in the air, And from the air they tumble down. And lucky, if when sere and brown, Before our eyes too lofty stare, We scape with life and pate, though bare, On which to plant an honest frown. We build our castles in the air, And from the air they tumble down. Warren McCulloch Мы за́мки на́ небе возводим, И не растаять им в пыли, Пока мы ими сумасбродим, Пока с ума нас не свели. Таскай их (жребий безысходен) По разным уголкам Земли. Мы замки на небе возводим, И не растаять им в пыли. И славен час, коль отцвели, Но прежде, чем во тьму уходим, Находим ум, что плодороден, Где б семена идей взошли. Мы замки на небе возводим, И не растаять им в пыли. Уоррен Мак-Каллок, пер. С. Маркова On Quantity of Information Random remarks are traced by little boys In wet cement; synapses in the brain Die off; renewing uplift glyphs mountain And valley in peneplane; the mouth rounds noise To consonants in truisms: Thus expands law Cankering the anoetic anonymous. “If any love magic, he is most impious: Him I cut off, who turn his world to straw, Making him know Me.” So speaks the nomothete Concealed in crystals, contracting myosin, Imprisoning man by close-packing in his own kind. We, therefore, exalt entropy and heat, Fist-fight for room, trade place, momentum, spin, Successful enough if life is undesigned. Walter Pitts О количестве информации Случайные наблюдения маленькие мальчики Запечатлевают во влажном цементе; синапсы в мозге Отмирают; повторяющийся подъём вырезает гору И долину на пенеплене[1152]
; рот выпячивает шум Согласных звуков в трюизмах: так расширяется закон, Изъязвляя анонимного аноэтика[1153]
. «Любящий магию — самый худший из нечестивцев: Отвергаю его, он превращает свой мир в солому, Заставь его познать Меня». Так говорит номотет[1154]
, Укрытый в кристаллах, сжимающийся миозин, Пленяющий человека, плотно пакуя его в своём роде. Поэтому мы превозносим энтропию и тепло, Кулачный бой за место, торговые площади, импульс, спин, Весьма успешно при условии, что жизнь возникла без умысла. Уолтер Питтс, пер. С. Маркова Перебравшись в Массачусетс, Питтс не забыл своего друга. В письме к Мак-Каллоку он писал: «Примерно раз в неделю я сильно тоскую по дому, по разговорам с тобой на протяжении всего вечера и ночи». Несмотря на успех, Питтс тосковал по дому — а дом для него означал Мак-Каллока, продуктивная работа с которым приносила радость. Мак-Каллок также чувствовал себя потерянным без своего помощника.
Внезапно тучи рассеялись. В 1952 г. Джерри Визнер, заместитель директора Исследовательской лаборатории электроники Массачусетского технологического института, пригласил Мак-Каллока возглавить новый научный проект, посвящённый изучению мозга. Мак-Каллок ухватился за эту возможность, так как это означало, что он снова будет работать с Питтсом. Он с радостью обменял профессорскую должность и большой дом в Хинсдейле на звание научного сотрудника и скромную квартиру в Кембридже (пригороде Бостона). План проекта состоял в том, чтобы использовать инструментарий теории информации, нейрофизиологии, статистической механики и вычислительной техники, чтобы понять, как мозг порождает разум. Летвин вместе с молодым нейробиологом Патриком Уоллом присоединились к Мак-Каллоку и Питтсу в их новом офисе, на двери которого была вывешена табличка с надписью: «Экспериментальная эпистемология»[1155].
4.3.5 Грустный эпилог
Беда подкралась незаметно. В 1951 г., через три года после публикации «Кибернетики» и спустя год после выхода «Кибернетика и общество» (The Human Use of Human Beings), Винер попытался опубликовать свои мемуары, но потерпел неудачу — издатели сочли, что рукопись является излишне едкой и изображает в неприглядном виде как самого Винера, так и его наставников, некоторые из которых были ещё живы.
Отказы, полученные от всех издательств, в которые обращался Винер, включая издательство его родного вуза, ещё недавно боровшееся за то, чтобы быть соиздателем «Кибернетики», крайне негативно сказались на душевном состоянии учёного. Фактически они усугубили сильную депрессию, в которую Винер погрузился, когда писал о своём не особенно счастливом детстве. Норберт находился в крайне уязвимом состоянии. Этим воспользовалась его жена Маргарет, которая давно хотела избавить мужа от влияния Мак-Каллока.
Несколькими годами ранее, когда дочь Винера Барбара начала институтское обучение в Чикаго, Мак-Каллок предложил ей временно поселиться в его доме, расположенном недалеко от места учёбы. Винер с благодарностью принял предложение друга и отправил Барбару жить к Мак-Каллокам. Уоррен и Рук чувствовали свою ответственность за 19-летнюю девушку и однажды даже попытались вразумить её, когда она начала встречаться с одним из студентов-медиков. Всё было весьма невинно, если бы не одно но — напомним, что всё это происходило в то же время, когда Мак-Каллок предоставил убежище Питтсу и Летвину. Когда Норберт находился в большой депрессии, Маргарет рассказала ему, что во время пребывания Барбары у Мак-Каллоков Питтс и Летвин якобы много раз соблазняли его дочь. Для Винера это стало шоком, и он впал в бешенство.
Ничего не подозревавшие Питтс и Летвин находились в прекрасном расположении духа. У новой лаборатории было более чем достаточно средств для серьёзных исследований, и её руководителем был Уоррен Мак-Каллок. Друзьям предстояло исследование, направленное на познание секретов человеческого разума. Питтс и Летвин с их новыми модными машинами и блестящими перспективами захватывающих исследований пребывали в состоянии восторженного веселья. В соответствии со своим настроением они написали Винеру (и Розенблюту) напыщенное письмо, язык которого должен был восприниматься как шутка. Оно началось со слов «Знайте, о благороднейшие, великодушные и могущественные лорды…». По всей видимости, Винер счёл бы это письмо забавным, если бы находился в «нормальном» психическом состоянии. «Откровения» Маргарет о чести его дочери, «запятнанной» этими «мальчиками», были выплеснуты на Норберта всего за сутки до получения письма. Ответ Винера был резким и кратким. Телеграмма, которую он послал Визнеру, гласила:
