Барон бесцеремонно обнял ее за плечи, за спину. Голая плоская лопатка брезгливо дрогнула. Похоже, у этой женщины, величественной, как царица или княгиня, он не вызывает никаких чувств, кроме притворного, из-за денег, смирения, смешанного с гадливостью.
Он поднес свой рот к ее щеке.
— Милая Мадлен.
Его губы коснулись мягкой, персиковой женской кожи, не запачканной никакими румянами, белилами, пудрой, иными красками. Нежно провели по душистому виску. Ощупали широкие, вразлет, темно-русые брови. Напечатлели беглые благословения на полузакрытых веках. Нашли ее чуть раскрывшиеся губы, прикоснулись к ним, мгновенно вспыхнувшим жаром, дрогнувшим, с еле заметным золотым пушком над верхней губой. Язык мимолетно, остро лизнул блеск ее зубов. Он оторвал лицо от соблазна, отодвинулся, оглядел ее ласковыми, почти отечески заботливыми глазами. Как он ни держал себя в руках, его затрясло. О, эта женщина постине обладает магической силой. Она древняя, как Земля. Она излучает в пространство токи страсти. Притяжение ее неодолимо. Тот, кто попадает в ее орбиту, не вырывается. Осторожно, барон. Ты уже в сетях. Ты хотел поиграть, а угодил в капкан. Но твоя игра стоит свеч. Ты должен вызнать у нее, где зарыта ее любимая собака. Должен. И, гляди, она не изо льда сделана. Она тоже, как и ты, прерывисто, трудно дышит. Ее скулы покрываются россыпью красных цветов. Щеки-гвоздики, щеки-маки. Ее веки, что он поцеловал так невесомо, дрожат; тень от густой щетки ресниц кружевом ложится на прозрачный яблочный румянец щеки. Грудь в вырезе платья поднимается, и это не ты, это она безумно хочет, чтобы ты поцеловал ее в яремную ямку. Туда, где горит крестик. Врешь. Это ее тело хочет. Только лишь тело. А загляни ей в глаза. Какая безумная ненависть в них. Ненависть и проклятие.
— Не трудитесь, Черкасофф.
Она тяжело дышала. Выпростав руку из-за его плеча, прижавшегося к ее плечу, откинула прядь волос со лба.
— Это бессмысленно. Я никогда не поддамся вам. Вы можете обольстить меня, да. Вы можете взять меня. Войти в меня. В меня входили многие. Однако не многие имели меня. Я не принадлежу никому. Как только вы захотите подчинить меня себе, Черкасофф…
Искушение было слишком велико. Он склонился и поцеловал Мадлен в то место на груди, где горел золотой букашкой крест.
—.. вы сразу же потеряете меня. А я ведь вам еще нужна. Так я понимаю.
Она, сжатая в его объятьях, глядела ему прямо в лицо.
— Мне моя жизнь не дорога. Так и знайте.
Ой, наглый обман! А Князь?! А Рус?! А будущее?!
— Разрешите мне вам не поверить. Я знаю вашу подноготную. Достаточно было на балу поглядеть на вас с Князем. Про графа и говорить нечего. О вас с ним болтал весь Пари.
— Давайте и не будем говорить.
— Почему же. Напротив, будем.
Он сильнее притиснул ее к себе, прижал.
— Что ж ты не пищишь, ласточка, курочка, курвочка… а?!.. Ты была в Венециа… с графом?!
— Мы уже перешли на ты, барон?
Ее спокойствие потрясало. Нет, она определенно авантюристка высокого класса. Мирового. Он вместе с ней сделает погоду в политике. Тем более, что сейчас появляются чудеса техники… новые записывающие устройства, приспособления… не надо будет заставлять бедных женщин, полуграмотных шлюх, записывать сведения, почерпнутые от клиентов, в тетрадку… в блокнот… на листок, на клочок бумаги, огрызок газеты…
Боже, и эта дешевая черная бархотка на ее шее… Знак проститутки, принадлежность бульвару… Бульвар Распай, Бульвар Капуцинок… Бульвар Мадлен… Если есть церковь Мадлен, почему мы в будущем, через сто, через тысячу лет, не быть в Пари Бульвару Мадлен?!.. Ведь та, кого он держит в объятьях, руку он даст на отсечение, — уже знаменита. И он счастлив, что стоит, обнимая ее, рядом с ней. И ему страшно.
— Ты будешь отвечать мне, обольстительница?!.. Зачем ты виделась с ним?!..
Какое лицо. Какое царственное, гордое, наглое, надменное, прекрасное в торжествующем презрении лицо.
Не поверить, что эту женщину били и крутили, унижали, как хотели. Вот он держит ее в объятиях, она в его власти. Миг спустя он может ее или кинуть себе под ноги и растоптать — ведь он, мужчина, сильнее ее, — или швырнуть головой об стену, и ее прелестная золотокудрая голова разобьется, череп треснет, синие неистовые глаза закатятся, и она упадет мешком, плашмя, и больше не встанет никогда. А она глядит так, будто это самое она сейчас проделает с ним. И его руки не поднимаются. Во всем его теле — одеревенение и тяжесть. Каждый палец словно налился свинцом. Голова не поворачивается. Ноги не ступают: непреподъемны. Великое оцепенение сковало его. Как то Великое Оледенение, придуманное выдумщиком графом для вящего охмурения глупой публики Эроп. Неважно, каким способом захватить власть. Он не даст это сделать графу. И Князю тоже не даст. Никому. Он разрешит это только себе. Только себе. И хорошо бы — в паре с этой царицей. С этой златокудрой менадой. С этой исступленной фурией, гордо глядящей на него снизу вверх так, будто сверху вниз, с подиума, с пьедестала… с трона.
— Затем, плебей Черкасофф, — медленно и презрительно сказала она, — чтобы спасти его от тебя. От смерти. Вы все несете смерть в руках. В груди. Вы все заигрались со смертью. И он тоже. И ты. И мне вас не обезвредить. Только я знаю… я чувствую, кто я. Этого у меня вы — никто! — не отнимете. На колени!
Он опешил. Руки, крепко вцепившиеся в ее тело, разжались.
— На колени, Черкасофф!
Ее лицо горело. Вокруг волос поднималось призрачное золотое сияние. Барон с ужасом глядел на разливавшийся над ее головой победный свет. Сумрак утра Пари за окном оттенял силу и мощь этого тайного света, ставшего наконец явным.
Он не мог уяснить себе, что происходит. Пролепетал лишь заплетающимся, враз отяжелевшим языком:
— Почему… плебей?..
— Потому что предки твои были плебеями, смердами и холуями. Ты холуй, Черкасофф. Баронский титул не наследный. Он дается за выслугу. Кому за подвиги чести, кому за лизоблюдство. Тебе его дали за хитрость. Ты лис. И я прямо тебе это говорю. Богатый, жирный лис. Умный, блестящий, владетельный лис. И ты сейчас встанешь на колени передо мной. — Она смотрела ему прямо в глаза. Сияние вокруг нее усиливалось. Гостиная наливалась золотым светом — будто висел в кромешной ночи апельсин рыжей Луны и озарял спящую скорбную землю. — И поцелуешь мне руку. И никогда больше, после этого разговора, не станешь мучить меня.
Он упал на колени.
Больно стукнулся коленями об пол.
Какой цветной паркет в особняке. Как потрудились мастера, выкладывая деревянные плитки и скобы. Рисунок на паркете изображал пышные, махрово распустившиеся белые цветы. Хризантемы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
