— Что языком трепать?.. Я на жизнь смотрю просто. Она для меня — материал.
— Батист?.. Креп-жоржет?..
— Я режиссер. Я занимаюсь синема. Вы удивлены? Барон?.. — Он прижал палец к губам, следя, как барон, чуть поотставший от них, наклоняется к уху почти обнаженной гризетки и обольщает ее, щекоча ей шею усами и бородой. — Он не понимает ни черта в синематографе. Я могу снимать уникальные вещи. Например, как растет цветок.
— Или как муж и жена занимаются любовью. Вы не думаете, что, подсмотрев Божью тайну, человек утрачивает ее Божественность? Не думаете, что Бог когда-то нас жестоко накажет за то, что мы и Его, и самих себя так нагло, так догола, дотла раздели?!..
— Сердитая Мадлен. Ну, улыбнитесь. Расслабьтесь. Если я увижу генерала, я вам покажу. Глядите, что творится!..
— Я такого нагляделась уже.
Тем не менее мороз пошел у Мадлен по коже. Они, вместе с другим разодетым, декольтированным, в крахмальных манишках и самоцветных перстнях народом сидели внизу, перед просцениумом. На сцену выбежала негритянка, такая черная, что тон ее коричнево-лиловой кожи переходил в густую синеву. Негрская женщина была совсем голая. На ней не было ничего. Ни украшения. Ни золотой цепочки на поясе. Ни клочка простынки на бедрах. Она изгибалась и извивалась подобно анаконде в джунглях, пытающейся обнять необъятный ствол баобаба. Мадлен неотрывно глядела на ее черный живот.
Негритянка плясала танец живота. Безумие началось. Она раскачивалась, будто маятник, туда и сюда, поворачивалась к публике голым задом, где лиловая кожа просвечивала с исподу розовым, опять прыгала вперед вибрирующим животом. Живот, похожий на лицо. Это лицо. У женщины живот — второе лицо. Лик, звериный, черный и страшный. Втягивающий. Воронка. Жерло. Кратер безумия. В нем тонут навсегда мужчины. Чернокожая женщина гладила, ласкала свой живот. Водила по нему рукой кругами. Так Млечный Путь закручивается спиралью по черному небу. Она надавливала пальцем себе на черный пупок, как на кнопку звонка, и мужчины, затаив дыхание, следили, как, сталкиваемый мелкой дрожью танцующего живота, палец опускается все ниже, ниже, вот уже касается курчавой черной волосяной пирамиды, повернутой основанием вверх, вот забирается внутрь тайны, в глубину святая святых. Мы уничтожили тайну. Мы, люди, забыли, что любовь — это тайна и обряд; это священный ритуал; это заклинание; это действо. Мы распяли тайну на фонарном площадном кресте. Чего же мы хотим?! Чтобы мы продолжали любить друг друга так, как завещал нам когда-то Тот, Кого мы так и не поняли за две тысячи лет?!
Негритянка пошла по доскам на цыпочках, вытягивая руки к тусклым лампам на потолке, вращая обезумевшим животом влево-вправо, выпячивая его взад-вперед. Туда-сюда, туда-сюда. Ритм. Ритмичная пляска, изображающая голую страсть. Страсть как она есть. Она ничего не стоит. Ни ломаного гроша. Ни алмаза короны. Ни горсти пепла. Священный пепел стоит дороже, чем голая, не согретая любовью страсть. Особенно тот пепел, за который люди мстят.
Черная женщина встала посреди сцены. Удары в бубен и барабан за сценой усилились. Кастаньеты пошли отбивать бешеную чечетку, время текло быстрее, еще быстрее, не поспевая за мечущимся в исступлении животом. Гляди, Мадлен, ее пупок тоже смотрит! Глаз! Третий Глаз. Под выкрики публики на сцену выскочила другая девушка, молочной белизны. Две, белая и черная, продолжали бешено плясать, выделывая круги и вензеля потными животами. Когда белая обернулась к залу, Мадлен чуть не вскрикнула. Зажала рот рукой. С груди белой девчоки глядели два глаза. Ее соски. Черные глазницы. Коричневые, вишнями торчащие зрачки… Один мастер делал эту татуировку. Она бы ее из тысячи узнала, эту руку, коловшую ее.
Как во сне, Мадлен поднялась, задрала длинную юбку. Подошла к краю сцены. Глядите, девочки, у меня тоже отметина. Я зверь с отметиной. Меня теперь найдут в любом лесу. Если хозяин захочет — найдет. Третий Глаз! Он — мой. Я им вижу все. И вашу судьбу тоже вижу. Ты, черная, погибнешь, когда поплывешь через океан на большом непотопляемом корабле на родину предков. Ты захочешь вернуться к предкам, а попадешь к медузам. Ты будешь тонуть в ледяном океане, бить ладонями по холодной черной воде, кричать, звать на помощь, захлебываться. И живот твой, под водой, закутанный в холщовые простецкие юбки, будет танцевать другой танец — танец последнего страха. А ты, белая, высоко взлетишь по лестнице. Ты понатореешь в искусстве любви. Так, что другие будут учиться у тебя Ars Amores. Ты будешь греметь и блистать. Пока в один прекрасный день тебя не отравит твоя соперница, сидя с тобой на солнечной террасе, в уличном блаженно-болтливом кафе, подсыпав тебе в клубничное мороженое совсем, совсем немного цианистого калия.
Танцовщицы, увидев татуированный живот Мадлен, и глазом не моргнули. Черная помахала ей рукой. Белокожая эропка приветственно изогнулась в немыслимом па и вывернула ногой пируэт. Заметили. Ну и что? Здесь тебя не признают за свою. Здесь все куплено. Здесь каждый сам по себе. Одинок. Деньги льются одинокой рекой. На их танцующие, соленые, зрячие, струящие сок и слезы животы.
О ревуар, девки! А я пошла отдохнуть. За столик. Сегодня ночью мне еще много работать. Глядеть в оба. Пойду выпью немного ронского сладкого муската.
Мадлен едва успела усесться за столиком в дальнем углу и отхлебнуть глоток светло-желтого муската из вместительного фужера, как под ноги ей бросился мальчик. Глаза распахнуты настежь. Стриженый ершик волос перепачкан в пепле и смоле. Грязь на лице. Или краска? Дышит прерывисто, хрипло. Прижался к ее коленям.
— Девушка, девушка… спасите!.. Он сейчас меня опять будет мучить…
Мадлен не переносила мучительства в любых проявлениях. Слишком много она видела его в детстве. Этот ребенок… он бросился к ней, как к матери. Ища защиты. Утешения. Ласки. Она подхватила его на руки.
— Кто тебя?!
Барон и Пьер как провалились. Музыка гремела оглушительно. Девицы, протанцевавшие танец живота, убежали со сцены под топанье и свистки опьяневшей публики. Пары в клубе, старые и вновь родившиеся, жили своей жизнью: беседовали за столами, расхаживали по залам, уединялись на кушетках в темных закутах. Под потолком медленно гасли лампы и софиты. Загорелась старая, похожая на осыпанный каплями дождя стог, люстра из поддельного хрусталя; внутри люстры торчала тусклая красная, как апельсин, лампа, и в красном свете все стали красными. Красный фонарь. Ночной клуб воспевает красных?! Намек неправильно поймут, Мадлен.
Она затрясла мальчонку, крикнув еще раз: кто тебя, кто это?!.. — но не успела выпытать, что к чему.
Из темного табачного пространства, колеблющегося, как дымная муаровая штора, выскочил жирный, поперек себя толще, тупорылый черный человекозверь. Из его пасти торчали клыки. Отличный у тебя, кафр, гример. Или ты белый вампир, намазанный морилкой?! В ночных клубах кого только не увидишь. В ночные заведения Пари съезжается праздный люд со всего света — и марокканцы, и алжирцы, и ливийцы, и тунисцы, и туареги, и абиссинцы, и… Страшный, толстый негр с широким, будто подушка, лоснящимся лицом, с накладными, для смеху, клыками стремглав подбежал к Мадлен и выхватил мальчишку у нее из рук.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
