снял её:
— Valie, я не могу.
И бархатным самодовольным голосом спросил:
— Я смог согреть тебя? — отлично зная ответ.
— Если бы я знала…
— То предпочитала бы это? — закончил он со смешком.
Подумала:
— Нет. Но необыкновенно понравилось, — и опустила глаза, думая, что я согрелась и расслабилась, но не насытилась и охотно продолжила бы, приняв его в себя. Пожалела, что сейчас нельзя.
— Ты очень горяча. После праздника я трахну тебя так, что ты забудешь весь этот холод, сомнения и страхи. Потерпи, valie, и не бойся, — взял за подбородок, заглядывая в глаза, и улыбнулся смущению.
Я подождала, пока он отряхнёт колени и вытрется вышитым воздушным платочком, вытащенным из узкого рукава.
Было неудобно выходить на улицу, и Трандуил никак не облегчил мне жизнь: я, хоть и была вся в восхитительных ощущениях, заметила, как он, уже сидя на олене, попрощавшись со мной, взглянул в глаза Глоренлину, рассеянно, напоказ промокая краешек губ платком. Взгляд у владыки при этом был далёкий от рассеянности, и улыбочка неприятная:
— Heru Глоренлин, вы забываете иногда про чётки, не так ли?
Была бы мужчиной — тоже хотела бы его убить.
* * *
Сколько я знала людей, многие бы тут же попытались выместить зло на бабе, и я, неприятно взбодрившись, подсознательно ждала какого-нибудь изысканного оскорбления. Эльфы умеют. На своей шкуре я не пробовала, но видела не раз. Но нет — я, кажется, и правда священная корова, и никакое недружелюбие в мою сторону невозможно для эльфа. Эру Глоренлин был мягок и вежлив, хоть и насмешлив по обыкновению. Мы тихонько продвигались к дворцу, и он спросил:
— Божественная, как ты хочешь провести время?
Немного растерявшись, подставилась:
— А как надо?
Он так посмотрел, что я почувствовала жар от крови, бросившейся в лицо. Опустил глаза, помолчал и выдал:
— Всё. Необходимости кончились. Я больше не буду тебя пугать. Оставшиеся дни нужно отдыхать. Расслабиться и получать от жизни радости и удовольствия. Я буду сопровождать тебя до последней ночи перед праздником. Потом мне нужно будет подготовиться, а тебе выспаться и быть спокойной. Я бы, конечно, предпочёл, чтобы удовольствия ты желала получать со мной наедине. Эти три дня проскочили бы росгобельским кроликом, и тебе было бы не до переживаний… может быть, всё-таки?
Ого, шаман настойчив. Покачала головой, чувствуя, что запылали и уши, на что Глоренлин не преминул заметить:
— Что ж, моё общество полезно для тебя хотя бы тем, что кровь разгоняет. Кстати, для нежелающей дамы ты слишком сильно смущаешься и сопротивляешься, божественная.
Подумалось, что он может быть прав, но это ничего не меняло. И да, оранжерейный этюд раздразнил меня. Кровь разгонялась будь здоров. Стараясь уйти от этих мыслей и ощущений, бездумно смотрела на бабочек над розами, но Глоренлин не унимался:
— Итак, чем мы займёмся в смысле удовольствий?
Пропустив мимо ушей подтекст, задумалась.
— Эру Глоренлин, вы говорили…
— «Ты», Блодьювидд. Ты богиня, а я всего лишь Великий шаман.
— Хорошо. Речь шла о том, что эру Ирдалирион подарил мне вещь, которой нет цены. Могу ли я подарить в ответ что-то, что покажет, что подарок, хоть и бесценный, оценен, и я благодарна? — мне было неудобно, что я так и не ответила ничем на письмо и подарки.
Глоренлин, сначала фыркнувший, что отдариться можно собой, но себя дарить я не горазда, это он хоть вот на своём опыте может сказать, потом всё-таки стал серьёзнее:
— Эру Ирдалирион любит орешки, причём настолько, что ему их с дипломатической почтой присылали, и он их только что на заседаниях королевского совета не грыз. У нас тут пинии не растут, но есть кедровая роща.
Не удержалась и перебила:
— Но как? Июль же, орехи не созрели?
И выяснилось, что для сбора орехов самое время. Бурундуки, прошлой осенью наделавшие запасов по норам на всю оставшуюся жизнь, к этому времени, за обилием другой пищи, про нычки забывают навсегда, и охота на орехи начинается как раз в июле. Он меня научит, и я собственноручно накопаю этих орехов. В бурундуковых нычках они всегда самые лучшие, и выдержка под землёй им на пользу идёт — посол как попробует, так на пинии больше и не посмотрит, и ему уже в Лотлориэн дипломатической почтой отсюда придётся кедровые орехи слать.
Мы сходили в табун за лошадками, доехали до рощи и оставшуюся часть дня сами, как бешеные бурундуки, копали эти норки в поисках орехов. Было весело, и даже периодическое бряканье чёток не слишком портило праздник жизни.
Я была удачлива и накопала немало, и Глоренлин мне накопанное пожертвовал. Боюсь, нонешний лориэнский посол не обрадовался, когда ему в дипломатическую почту добавился пудовый мешок с орехами. Но улыбался и не возражал — наверное потому, что богине можно всё. Меня слегка смущало недостаточное изящество подарка, но утешалась тем, что я ведь не эльф, а простая крестьянка, и подарунок мой от чистого сердца.
Усталые (ну, я точно устала), но довольные, как пионеры из учебника русского языка, мы шли на ужин, и я с высоты одного из переходов увидела внизу, у входа знакомую фигуру. Глаза ещё близоруко щурились, но сердце уже узнало аранена. Сбежав вниз, кинулась к нему на шею, вдыхая запах, шепча, что рада видеть, жалуясь, что мне было страшно, а будет ещё страшнее, и что Глоренлин хочет убить, а я не хочу, чтобы это случилось. Он только засмеялся:
— Меня тут по той же причине каждый первый убил бы. Если б мог.
И, улыбаясь, глядя в глаза, спросил:
— Ты подаришь мне стрелу?
53. Середина Лета
О чем ветер поет
В пустом сердце моем?
О том, что пламя и лед
Вместе в сердце моем.
© М. Фрай
Читала как-то ждановские «Апокрифы Петербурга», так в одном из эпизодов интеллигентная компания обсуждала кровавый навет на евреев, что они-де на Пейсах, еврейскую пасху, мацу на крови христианских младенцев замешивают. И решили для смеху спросить у матери хозяина дома, дуры музейной:
— Розалия Семеновна, употребляют ли кровь христианских младенцев при изготовлении мацы на Пасху?
— На Пейсах? — удивилась дама.
— На Пейсах, Розалия Семеновна.
— Пейсах, Пейсах! Когда ж он еще будет!..
Обнимая принца, прошептала на ухо:
— Стрела, стрела… когда ж она ещё будет! Можно, я прямо сейчас подарю тебе… свою бонбоньерку?
Тут же сама поразилась своей пошлости и почувствовала, как кровь приливает к лицу и дышать от смущения становится тяжело. Ждала удивления и тени насмешки в глубине синих глаз, но была ошарашена: вопрос подействовал, как спусковой
