Если бы даже предположить, что Собор может выйти, как выражаются, «неудачен», то это такая печаль, которая может озабочивать скорее само православное население, чем государство. Для государства нужен голос правильно созванного, законного Собора. Раз он имеется, это уже освобождает государство от нареканий в произволе, что для него прежде всего именно и нужно.
Но никаких «неудачностей» нет оснований ожидать. Во-первых, хуже чем теперь, во всяком случае, ничего не может выйти. Во-вторых, всякий Собор естественно соединен с разногласиями и разномыслиями. Всегда они были и на прежних Соборах. Но это не только не есть возражение против созыва Собора, а совершенно наоборот — указание на его необходимость. Когда все обстоит благополучно, в полном единомыслии, в полной стройности, тогда Собор не нужен. Но в настоящее время уж один подрыв старой схемы отношений с государственными властями и отсутствие новой порождает такое опасное разномыслие, которое обязательно должно быть уничтожено. Силами же государственных учреждений это недостижимо.
Государство, предпринимая какие-либо земские и т. п. реформы, опрашивает земства и вообще заинтересованные стороны. Как же без этого обойтись в отношении стомиллионной Церкви? Даже и хорошие решения теряют при этом значение, потому что не освобождают власть от обвинений в произволе. Но о хороших решениях мы за пять лет мало слыхали, напротив, видим постоянно ошибки за ошибками, которые вредят Православию и вызывают против правительства самые тяжкие нарекания и подозрения в преднамеренной антицерковности. Нельзя же относиться так легко к чувствам многомиллионных масс населения Империи! Можно не обвинять правительство за ошибки, которые оно совершает, действуя по своему усмотрению в области ему, по существу, довольно чуждой и очень мало известной. Но нельзя оградиться от обвинений в том, что при явном нарастании недоразумений, недовольства и раздражения оно не прибегает к единственному правильному способу разрешить их, то есть к созыву Поместного Собора.
Мы говорим об этом уже третий год, говорим без малейших последствий. Но наша совесть чиста, и какое бы нас ни ожидало будущее — Россия не скажет, чтобы мы были виновны в малодушном молчании пред лицом таких серьезных опасностей для нашего государства и для нашей веры.
Для чего нужен Церковный Собор?
Как известно, против созыва Церковного Собора вооружается все, что только имеется у нас слабого в религиозном отношении. Вожделения канцелярий, стремления к подчинению Церкви государству, разнообразное сознающее и не сознающее себя сектантство — все соединяется в усердных доказательствах ненужности или даже вредоносности Собора. В числе их выставил недавно свои соображения и г-н Варварин[167] в Русском Слове (от 10 июня). Соображения, надо сказать, довольно несуразны, но публика наша любит несуразности, если они сочинены в форме более или менее остроумной. Изобретенное г-ном Варвариным возражение против Собора имеет поэтому шансы оставить в умах свой осадок, почему и заслуживает внимания.
Автор говорит, что Собор не вытекает из жития Русской Церкви, а потому совершенно не нужен и не может ничего сделать. По его мнению, извольте видеть, Церковный Собор составляет действительную потребность «только там, где Церковь вдруг (?) сама в себе начинает чего-нибудь не понимать, что-нибудь ей самой становится неясным в собственном учении. Собор вообще возможен в Церкви не обрядовой, а философствующей. Но Русская Церковь — обрядовая, самые секты в ней всегда возникали на почве нарушения обряда, искажения обряда: вернейший признак, что это и есть ее центр, ее суть, ее жизнь. Что же поможет тут Собор? К чему он здесь?»
«Собор, — продолжает наш фельетонный философ, — всегда собирается для определения вероучения. Но о вероучении сомнения существуют вне Церкви, а в самой Церкви этих сомнений нет…»
Во всем этом что ни слово, то или небрежность, или незнание, или просто фельетонная болтовня. Ну не зрящая ли болтовня хотя бы утверждение об отсутствии у нас сомнений в вероучении? Это теперь-то, когда верования множества лиц, принадлежащих к Православной Церкви и не желающих уйти в какое-нибудь особое религиозное сообщество, переполнены всеми оттенками сектантства, какие только когда-либо волновали мир. Да, если Собор нужен именно для определения вероучения, то, разумеется, он у нас нужен по малой мере столько же, как было во времена манихейства, арианства[168] и т. д.
Но коренная несуразность мнения г-на Варварина заключается в том, будто бы Собор имеет своей единственной серьезной потребностью философствовать. И логика, и история говорят совсем иное. Конечно, Соборы Вселенские имели перед собой задачи определения вероучения по той причине, что в «церкви» всегда есть те сомнения и непонимания, о которых говорит г-н Варварин, как есть и теперь. Но и Вселенские Соборы имели далеко не одну эту задачу. Они рассуждали и произносили решения по поводу всех вообще вопросов, относившихся к жизни Церкви. Они оставляли после себя не одни догматические, но и канонические определения, которые касаются не вероучения, а разных сторон церковного устройства и дисциплины. Что касается Соборов Поместных (г-н Варварин, по-видимому, не понимает, что в России идет речь лишь о Соборе Поместном), то они даже главнейшим образом занимались вопросами жизни, дисциплины, отношений клира и мирян, а также и обряда. Это было одинаково на древнем Карфагенском Соборе и на наших Московских, кото — рые г-н Варварин по неведению задач соборов находит «бессодержательными». Для кого они бессодержательны? Может быть, для людей вроде г-на Варварина, который вообразил, будто бы Собор должен заниматься только решением философских мнений. Но действительная Церковь жила и живет вовсе не философией, а жизнью во Христе и с Христом. Все, что к этому так или иначе относится, для нее содержательно. А что относится к этому? Да вся жизнь христианина. Иногда, конечно, и философия, и по канону даже «грехи мысли отнесены отцами к тягчайшим», ибо они в высшей степени способны искажать наше отношение к Христу. Но церковная дисциплина, вопросы о способах научения истине, о способах сохранения святости жизни, о формах Богопочитания, о взаимных отношениях членов Церкви и т. д. — все это для христианина такие же жизненные вопросы, полные глубокого содержания. Крайне, между прочим, не продумано отношение господ Варвариных к обряду. Они не понимают, что в обряде проявляется такая же мысль, как и в философской формуле. Обряд — дело живое, полное чувства, полное мысли. Философия связана с живым чувством веры гораздо менее. В обряде человек выражает свою любовь к Богу, вспоминает Христа, старается восславить Господа, передать красоту небесную, представить образно, понятно чувству то, что в философии слагается в сухой математический догмат.
Пустую, хоть и кощунственную, фразу составляют слова г-на Варварина, будто бы «не потрудилась Русь трудом праведным, трудом духовным», ибо жила обрядом да стремлением к святости. Он почему-то воображает, будто труд духовный состоит в философствовании. Выходит, что азбуки духовной жизни не знает человек, а судит, осуждает, решает за верующих, нужен ли им Собор. Приличнее было бы не говорить о чужих делах, если для г-на Варварина вера и жизнь христианская, как видно, составляют чужое и неведомое дело.
Нет, нам Собор необходим.
Собор нужен для Русской Церкви потому, что соборность составляет вообще норму существования церковного. Собор нужен потому, что у нас замутились все внешние условия существования Церкви, особенно же отношения Церкви и государства. Господин Варварин и князь Мещерский берут на себя распоряжаться Церковью, решая, что ее прекрасно управит хороший «обер». Но и по философии, и по вере, и по канону Церковь должна жить самостоятельно. Хороший ли у нас обер-прокурор или плохой, — это ни на волос не изменяет потребности в Соборе. Хороший, верующий, Богу служащий обер-прокурор почерпает в определениях Собора ясность и силу для служения благу Церкви, а плохой обер-прокурор пред голосом всецерковным принужден будет или удалиться, или подчиниться. А относиться к Церкви как к крепостной вотчине, для которой нужен только хороший управляющий, — это может быть еще понятно в Гражданине, но уже совсем странно в архирадикальном Русском Слове. Но не первый раз уже констатируется факт, что поскреби российского радикала — и увидишь под оболочкой свободолюбивых фраз чистокровного деспота-крепостника.
Что говорят против Собора?
