- Позор стране, - говорил Райленд, - придающей столь большое значение пустым названиям и всяческой мишуре, ведь речь идет лишь о гербах на карете и о шитье на ливреях.
Но могла ли Англия действительно сбросить аристократическое облачение и довольствоваться демократическим строем Америки? Можно ли было истребить у нас гордость древностью рода, патрицианский дух, изысканную учтивость, утонченные занятия и все великолепные атрибуты знатности? Нам говорили, что так не будет, что мы по природе своей народ поэтический, что мы - нация, которую легко обмануть словами; нация, готовая одевать пурпуром облака и воздавать почести праху. Этот дух мы никогда не утратим, и новый закон предлагается лишь затем, чтобы распространить его на всех. Нас уверяли, что когда единственным патентом на благородное происхождение станет имя и титул "англичанина", то благородными будем мы все; когда ни один человек, рожденный в Англии, не будет чувствовать, что другой знатнее его, тогда учтивость и благородство сделаются для всех его соотечественников прирожденным правом. Позором было бы для Англии считать, что нет в ней людей благородных от природы, подлинных аристократов духа, чей патент на титул - в самом их облике, кому от рождения предназначено подняться выше себе подобных, потому что они лучше остальных. Можно ли опасаться, что среди целой нации независимых, высоких духом и просвещенных людей, в стране, где людьми владеет воображение, не станут постоянно появляться прирожденные аристократы?
Однако отнюдь не в меньшинстве были люди, превозносившие украшение колонны, "коринфскую капитель просвещенного общества"174. Они взывали к бесчисленным предрассудкам, старым привязанностям и юным надеждам, к чаяниям тысяч людей оказаться когда-нибудь пэрами Англии. В качестве пугала они выставляли всё, что есть низменного, пошлого и механического в республике негоциантов.
Чума пришла и в Афины. Сотни проживавших там англичан спешили вернуться на родину. Любимые Раймондом афиняне, свободные, благородные жи-Том П. Глава четвертая 307 тели самого дивного города Греции, падали точно спелые колосья под беспощадным серпом врага. Места увеселений опустели; храмы и дворцы стали гробницами; все силы, прежде направленные на самые высокие цели, вынуждены были теперь сосредоточиться на одном: на защите от бесчисленных стрел, посылаемых чумою.
Во всякое другое время это бедствие вызвало бы среди нас самое горячее сочувствие, но теперь оно осталось без внимания; все умы были заняты предстоящей полемикой. Иначе происходило со мною. Вопросы титулов и прав становились для меня ничтожными, когда я представлял себе страдания афинян.
Я узнал о смерти единственных сыновей и любящих супругов; о том, как рвались узы, сплетавшиеся со всеми фибрами души; как друг терял друга; как юные матери оплакивали своих первенцев; и эти волнующие события рисовались передо мной особенно живо из-за того, что я знал страдальцев и уважал их. Поклонники и друзья Раймонда, его товарищи по оружию, семьи, которые оказали Пердите радушный прием в Греции и вместе с нею оплакивали гибель ее супруга, были теперь беспощадно сметены в могилу, уравнивающую всех.
Чуме в Афинах предшествовала эпидемия в Азии, которая именно оттуда и пришла в Грецию. Она продолжала свирепствовать там с неслыханным размахом. Надежда, что вспышка нынешнего года станет последней, ободряла купцов, торговавших с этими странами; но жители их были погружены в отчаяние или полны покорности, рожденной фанатизмом, а потому принимавшей ту же мрачную окраску. В Америке также началась эпидемия; была ли то чума или желтая лихорадка, но отличалась она невиданной тяжестью. Она распространилась не только в городах, но и по всей стране; охотник умирал в лесу, крестьянин - на хлебном поле, рыбак - на родных водах.
С Востока пришел к нам странный рассказ, который не вызвал бы особого доверия, если бы не был подтвержден множеством очевидцев в других странах. Говорили, что двадцать первого июня, за час до полудня, взошло черное солнце175 размером с настоящее светило, но темнее; лучи его были тенями.
Поднявшись на западе, оно в течение часа достигло зенита и затмило подлинное солнце. Над всей землей настала внезапная непроглядная ночь. Одни лишь звезды слабо мерцали над лишившейся света землей. Но вскоре темный диск сдвинулся и стал склоняться к востоку. При этом темные лучи его пересекались с яркими лучами солнца и мертвили или искривляли их. Тени предметов приобретали странные и устрашающие очертания. Лесные звери пугались этих незнакомых теней. Они бросались бежать сами не зная куда, и горожане с ужасом видели, как содрогания земли "на городские улицы швырнули львов из пустынь"*' т. Могучие орлы и другие птицы, внезапно ослепленные тьмою, падали на рыночных площадях; совы и летучие мыши, напротив, вылетели, радуясь * Пер. Mux. Донского.
308
Последний человек
наступившей ночи. Ужаснувшее всех явление постепенно зашло за горизонт, продолжая отбрасывать темные лучи в уже посветлевшее небо. Такую повесть прислали нам из Азии, из Восточной Европы и из Африки, даже из западных ее областей - Золотого Берега177.
Был ли рассказ правдив или нет, воздействие его оказалось сильным. По всей Азии, от берегов Нила до побережья Каспийского моря, от Геллеспонта до Моря Омана178, царила паника. Мужчины толпились в мечетях, женщины, скрытые под покрывалами, спешили к могилам с приношениями для умерших, чтобы сохранить живых. Чума была позабыта из-за нового ужаса, принесенного черным солнцем; хотя смертей становилось все больше и улицы Исфахана179, Пекина и Дели были усеяны трупами жертв чумы, люди проходили мимо них, глядя в зловещее небо, не замечая смерти у себя под ногами. Христиане спешили в церкви. Христианские девушки, точно на празднике роз, облачившись в белое, под белыми вуалями, длинной процессией шли в храмы. Они пели псалмы, и, когда из толпы вырывался вопль какой-нибудь несчастной, рыдавшей над мертвым, все подымали глаза к небу, думая, что слышат, как шумят крылья ангелов, пролетающих над землей и тоже плачущих над бедствиями, поразившими людей.
В солнечной Персии, в многолюдных городах Китая, в благоуханных рощах Кашмира и вдоль южного побережья Средиземного моря повторялись подобные зрелища. Даже в Греции весть о черном солнце умножила ужас и отчаяние умиравших людей. На нашем туманном острове мы находились далеко от опасности, и об этих бедствиях нам напоминало только ежедневное прибытие кораблей с Востока, которые были полны беженцев, по большей части англичан; ибо мусульмане, хотя страх смерти и был среди них очень силен, держались своих и считали, что, если суждено им умереть (а ведь смерть может настичь их не только в Персии, но и на море, и в далекой Англии), пусть кости их покоятся в земле, освященной могилами правоверных. Никогда еще в Мекку не шло столько паломников; арабы не грабили их караваны; смиренные и безоружные, они присоединялись к ним, моля Магомета отвратить чуму от их шатров в пустыне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
