— Да.
— Как же вы будете?
— Так и будем. Я уже не маленькая.
— Это правда, ты уже не маленькая.
Они разговаривали, ясно понимая, что главное остаётся несказанным, и оттого радость первого свидания стала сменяться тревогой.
— У вас осталось мало времени, — взглянув на часы, сказал сержант, — три-четыре минуты.
Неужели это правда? Неужели прошло целых полчаса? А они всего несколько слов… нет, они ещё ничего не успели сказать! Надо говорить о самом важном, потому что не хватит времени и всё останется невысказанным…
— Слушай, — сказал Кирилл, — ты веришь в то, что я виновен?
— Нет, — Марина побледнела, — не верю, не верила и не поверю никогда. Иначе не пришла бы.
— Я клянусь тебе — чиста моя совесть. Пройдёт время — я вернусь, и докажу, найду правду, а может, она и раньше выйдет на свет. Не может быть, чтоб неправда торжествовала при Советской власти. Ивану скажи — прошу у него за тот вечер прощения.
— Какой вечер?
— Он знает. Скажи — прошу простить, потому что был дурак. А тебе спасибо, ты меня спасла в тюрьме. Я тебе желаю счастья и… Не знаю, чего ещё пожелать… Это очень долго — четыре года и четыре месяца, Марина…
Последние слова его прозвучали не то как вопрос, не то как утверждение, что всё может случиться за четыре года. Девушка сердцем поняла все скрытые за этими словами чувства и просто, как что-то давно известное и понятное, сказала:
— Я буду ждать все эти годы. Я тебя люблю, понимаешь ты, люблю, и никогда не забуду. И может, к тебе приеду, если позволят…
Она ещё что-то говорила, но Кирилл уже ничего не слыхал. Он изо всей силы вцепился в стальную решётку, ему казалось, что она шатается под его руками, как будто сделана из камыша. Коридор поплыл куда-то в сторону, и глаза Марины то отдалялись и становились похожими на две золотисто-карие звёздочки, то приближались, и тогда ничего не было видно, кроме этих огромных глаз.
Потом наступила тишина. Она продолжалась минуту, две, три, целую вечность… Говорить больше было нечего.
— Свидание закончено, — сказал сержант.
— Прощай, — прошептала Марина.
И вдруг Кирилл разразился буйной радостью.
— Слушай, Марина! — весело крикнул он. — Да это же главное… А эти четыре года, гори они огнём, как одна минута пролетят! Только бы знать: верно, любишь?
— Люблю.
— Спасибо, товарищ сержант, — неожиданно сказал Кирилл. — Марина, я сейчас в камере танцевать буду!
Но она видела — Кириллу совсем не до танцев.
Сержант вышел из-за проволочной сетки, мягким движением отстранил Марину.
— Прошу, — сказал он, показывая на дверь.
— До скорого свидания! — крикнул Кирилл.
— До свидания! — ответила девушка.
Дверь за ними закрылась. Кирилл снова схватился руками за холодную сталь крепкой решётки и стоял так до тех пор, пока не пришёл дежурный надзиратель, чтобы отвести его в камеру.
А Марина вышла из тюрьмы окрылённой. Она любит, и её любят! Эти слова пели у неё в груди, и ни о чём другом она думать больше не могла. Конечно, четыре года и четыре месяца — это очень долго, но они пройдут как одна минута, если любишь. Значит, всё чудесно на этом свете, и жизнь хороша, как никогда.
Какой-то странно знакомый кургузый человек встретился ей, внимательно посмотрел на неё. Девушка узнала его не сразу. «Кто это? А, старый знакомый — Шаронов. Как он здесь очутился?» — подумала Марина и тут же забыла об этом, вся переполненная волнением свидания.
Саша Бакай, встретив её на вокзале, спросил;
— Что с тобой? Такой красивой я тебя никогда ещё не видел.
Марина в ответ только засмеялась.
— Можно мне тебя проводить?
— Можно! — весело ответила Марина. Она теперь не боялась ничего на свете, торжествующая сила любви охраняла девушку от всех и всяких опасностей.
Саша Бакай проводил её домой, но зайти отказался, хоть ему очень этого хотелось, — никогда ещё он не видел такой красивой и приветливой девушки, как Марина.
Дома она взяла несколько листков бумаги и расписала на них дни до 25 августа 1956 года.
— Сегодня у нас двадцатое апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года, — сказала она, — двести сорок четыре дня уже прошло, — значит, их осталось тысяча пятьсот восемьдесят три.
Она ещё раз проверила все числа, даже не забыла про високосный год, уверилась в правильности расчётов и тяжело вздохнула. Она будет вычёркивать каждый день одно число, но всё-таки ждать четыре года и четыре месяца — это невероятно мучительно и долго.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Иван сдавал пробу на шестой разряд.
Прошло уже почти два года с того дня, как он появился в бригаде Половинки. Два года, и уже шестой разряд — хороший темп. Ничего не скажешь, здорово работает Железняк!..
— Ну, Иван, записываюсь в твою бригаду, когда бригадиром станешь, — сказал Торба, разглядывая небольшой, но очень сложный редуктор, который Железняк собрал, уложившись в норму.
— Ха! Он на таких, как ты, и смотреть не захочет! — весело отозвался Маков, старательно проверяя, как установлены шестерни в редукторе.
— Вот из армии демобилизуюсь, тогда и поговорим, кто у кого в бригаде будет, — засмеялся Железняк. — Рано вы меня, ребята, в бригадиры произвели!
— Что правда, то правда, — подытожил разговор Максим Сергеевич. — А жаль мне будет с вами расставаться, ребята!
Он уже не раз думал о том дне, когда из его бригады уйдут, как вылетят из родного гнезда, три молодых сборщика. Вот всегда так: учил, учил, а потом отдавай, отпускай на сторону…
— Ничего, Максим Сергеевич, мы все к вам вернёмся, у нас другого пути нет, — утешил старика Торба.
— Долго ждать, долго ждать, мальчики, — грустно сказал бригадир. — Много воды за три года утечёт. Много! — повторил он и резко изменил тон: — А пробу ты. Иван, сделал хорошо. Золотые руки!
Раньше в бригаде называли «золотыми руками» Сидоренко. Иван знал это, и ему стало одновременно и приятно и горько. Но в такой день о печальном думать не хотелось.
Он шёл домой, и, как всегда, ему хотелось поскорее рассказать всё сёстрам и Андрейке. Ноги сами сбивались с шага на бег, но Иван сдерживал себя: неприлично слесарю-сборщику шестого разряда рысью бежать по цветущим аллеям июньского сада. За работой, за подготовкой к пробе, за тренировками, за многими домашними и хозяйственными делами он и не заметал, как в Калиновку пришло лето. И только теперь, когда проба на шестой разряд уже сдана, он отметил всё — и красоту пламеннокрасных и бледно-розовых, почти белых, пионов на клумбах, и тепло июньского солнца, и лукавые улыбки встречных девчат.
Скоро сёстры и брат снова поедут в лагеря, а он — в Святогорский дом отдыха. Впервые за последние годы разрешает он себе полный отдых. Возьмёт с собой боксёрские перчатки и будет там тренироваться.
Он прошёл по аллее и неожиданно увидел Саню, сидевшую на скамье. Раскрыв на коленях книгу и заглядывая в неё иногда, девушка что-то писала в тетради.
Железняк подошёл к Сане и закрыл рукой книгу.
— Объявляется перерыв, — сказал он.
Саня возмущённо подняла голову, ещё не видя, кто помешал ей заниматься, хотела рассердиться, но передумала.
— Нет, перерыв не объявляется, — сказала она, — в половине шестого у меня испытание по алгебре.
— И мы только сейчас принялись её учить? Не поздно?
— Нет, не поздно. — Голос девушки звучал уверенно и спокойно. Ничто, кроме алгебры, её сейчас не интересовало.
— Ты что, в восьмой класс переходишь?
— Нет, уже в девятый. Иди, пожалуйста, мне некогда.
И она снова опустила глаза в тетрадь, где иксы и игреки толпились, никак не желая выстроиться в стройные колонны.
— Ни пуха тебе, ни пера, — сказал Железняк.
Но девушка не расслышала этих слов — так поглотило её решение задачи.
Иван шёл домой с ощущением обиды. Саня уже догнала его, переходит в девятый класс. А что же он? Положим, он сдал пробу на шестой разряд, а всё-таки полная ли у него нагрузка? Нет, вероятно, не полная. «Но об этом подумаем после армии». Иван строил планы теперь только до призыва, до сентября, а планировать своё будущее или мечтать о нём не позволял себе. Значит, когда он вернётся из армии, Саня уже окончит десять классов, может, и в институт пойдёт учиться на инженера-металлурга. Ничего не скажешь, «королева стали»!
Но вот и дверь его квартиры. Он ожидал увидеть вопросительные, тревожные лица и не ошибся.
— Ну?! — выскочил навстречу Андрейка.
— Можешь поздравить: слесарь шестого разряда.
— Ура!
— Прошу слесаря шестого разряда садиться к столу! — торжественно пригласила Марина.
— Трудная проба была? — спросила сидевшая за столом Христя.
— Трудная ли? — переспросил он. — Честно говоря, не знаю. Работа как работа. Нечего об этом думать, она уже позади. Седьмой разряд нужен. Но это уже будет после армии. Ясно?
