"трагический вторник" в подвальном помещении под полом биржи. Когда Ламонт и Джордж Уитни попытались проскользнуть туда незамеченными, их ненадолго задержали охранники. Главным вопросом было закрытие рынка. Ричард Уитни считал, что закрытие биржи вызовет волнения среди населения и приведет к возникновению черного рынка на обочине, как это произошло в начале Первой мировой войны. Он также опасался, что это вызовет хаос среди банков, предоставляющих брокерам крупные кредиты до востребования. В разные периоды 1929 г. задолженность Morgans по таким кредитам составляла 100 млн. долл. с акциями в качестве залога. Как будут функционировать банки и брокеры Уолл-стрит, если залог акций будет заморожен?
Как и в 1987 г., группа решила сократить время работы биржи. Оправдание нашлось: перегруженные работой клерки изнывали от недосыпания, сокращение рабочего дня позволило бы им наверстать упущенное в бумажной работе. Вместо того чтобы звонить в десять часов, гонг для открытия биржи звучал в полдень в четверг, а в пятницу и субботу биржа была закрыта. Ричард Уитни оставил наглядное впечатление о совещании в подвале: "Кабинет, в котором они собрались, не был рассчитан на большие собрания такого рода, в результате чего большинство губернаторов были вынуждены стоять или сидеть на столах. По мере того как шло совещание, на полу поднималась паника. . . О чувствах присутствующих свидетельствовала их привычка постоянно зажигать сигареты, делать пару затяжек, тушить их и зажигать новые - в результате чего узкая комната вскоре стала синей от дыма".
В течение нескольких недель после "трагического вторника" мельницы слухов плодили истории о тайных обеденных встречах в подвале фондовой биржи. По одной из версий, Ламонт и Ричард Уитни шпионили за трейдерами через перископ. Уитни продолжал ходить с развязным видом, излучая уверенность в себе, хотя позже он говорил о "военной атмосфере" тех дней. Перед тем как появиться на публике, он увещевал своих соратников: "А теперь нацепите свои улыбки, парни!". Как оказалось, реальные меры по исправлению ситуации были приняты не старым клубом Уолл-стрит, а новой для финансовых паник силой - Федеральной резервной системой.
В конце октября Джек, вернувшийся из Европы, председательствовал на встрече в Библиотеке Моргана с Джорджем Харрисоном, преемником Бена Стронга в ФРС Нью-Йорка. Сын армейского офицера, выпускник Йельского университета и Гарвардской школы права, Харрисон был красивым, курящим трубку мужчиной, который хромал в результате несчастного случая в детстве. Активист в духе Стронга, Харрисон снижал процентные ставки и вливал миллиарды долларов в кредиты, чтобы поддержать банки, выдававшие большие кредиты брокерам. "Фондовая биржа должна оставаться открытой любой ценой", - объявил Харрисон. "Джентльмены, я готов предоставить все резервные фонды, которые могут понадобиться". На упреки главы ФРС Роя А. Янга в Вашингтоне Харрисон мужественно ответил, что мир "в огне" и что его действия "сделаны и не могут быть отменены". Он покупал государственные облигации на сумму до 100 млн. долл. в день и позаботился о том, чтобы банки Уолл-стрит имели достаточные резервы на случай чрезвычайной ситуации. По масштабам и изощренности его действия после краха по сравнению с действиями Пирпонта в 1907 г. выглядели антидилювиальными, поскольку он мог расширять кредит по мере необходимости. Харрисон подтвердил принцип ответственности государства в условиях финансовой паники.
Дни после краха были прекрасным временем для ободряющих речей и ложной бравады. Небезызвестный Ирвинг Фишер находил утешение в том, что слабые инвесторы были вытеснены с рынка и что акции теперь находятся в более надежных руках. Он описывал рынок после краха как прилавок для проницательных инвесторов. Из своего поместья в Покантико Хиллз Джон Д. Рокфеллер выступил с пророческим заявлением: "Считая, что фундаментальные условия в стране благоприятны... мой сын и я уже несколько дней покупаем хорошие обыкновенные акции".Слова Рокфеллера были переданы Эдди Кантору, который в то время снимался в бродвейском спектакле "Whoopee" и стал жертвой краха торговой корпорации Goldman Sachs. Кантор ответил: "Конечно, у кого еще остались деньги?".
Впоследствии Эдди Кантор подал иск на 100 млн. долл. против Goldman, Sachs. Вероятно, это нанесло меньший ущерб будущему фирмы, чем его новый водевильный номер. В нем на сцену выходил истукан, яростно выжимающий лимон. "Кто вы?" спросил Кантор. "Я маржинальный клерк Goldman, Sachs", - отвечал истукан. Против Goldman Sachs было подано так много исков, что в тоскливые дни депрессии брокеры с пристрастием к черному юмору звонили в фирму и просили соединить их с отделом судебных разбирательств. Отныне даже юмор мог уколоть притязания Уолл-стрит. Эпоха резко и катастрофически закончилась. Крах стал ударом по гордости Уолл-стрит и ее прибылям. Как сказал позднее Бернард Барух, "стереотип банкиров как консервативных, осторожных, благоразумных людей был разрушен в 1929 году".
ГЛАВА 17. ДЕПРЕССИЯ
После краха Герберт Гувер оказался не таким уж пассивным и бессильным, как об этом говорят легенды. Он объявил о снижении налогов и программах общественных работ, потребовал от коммунальных служб начать новое строительство. Привлекая лидеров бизнеса в Белый дом, он добился обещаний поддерживать заработную плату и тем самым предотвратить падение покупательной способности. Генри Форд снизил цены на автомобили и увеличил заработную плату рабочих до 7 долларов в день. Тем временем ФРС Нью-Йорка провела серию быстрых снижений процентных ставок, в результате чего к июню 1930 г. учетная ставка снизилась более чем вдвое - до 2,5%. Очевидно, что принцип действия государства для облегчения экономических трудностей был закреплен еще до "Нового курса".
Уолл-стрит старалась встретить крах со стоической стойкостью и отнестись к нему как к суровому, но поучительному уроку. Все были настроены философски. В конце 1929 г. Ламонт охарактеризовал крах как неприятное предупреждение о том, что он не принесет долговременного вреда: "Я не могу не чувствовать, что это, в конце концов, может быть ценным уроком, и полученный опыт может быть использован в наших будущих интересах. . . . Никогда еще не было такого времени, когда бизнес в целом находился на более прочной основе". Такой разумный подход отражал уверенность в том, что финансовые проблемы закончились, а на самом деле они только начинались.
Партнеры Моргана, которые никогда не были полностью согласны с радикальным, снижающим налоги республиканским подходом двадцатых годов, надеялись, что крах предвещает возвращение к более консервативной экономике. Они были не в восторге от спекулятивного разгула двадцатых годов и приветствовали возвращение к бережливости и трудолюбию. Дуайт Морроу, в то время сенатор от штата Нью-Джерси, согласился с тем, что "в чрезмерном процветании есть нечто такое, что разрушает человеческие устои". Рассел Леффингвелл рассматривал замедление темпов роста как "здоровую чистку" после семилетней вакханалии: "Средство состоит
