Читаем без скачивания Полное собрание рассказов. 1957-1973 - Ирвин Шоу

Тренер явился — с расстегнутым воротником рубашки на толстой шее, чтоб не мешал свободно изъясняться. Плотно закрыв за собой дверь, сел и серьезно заворчал. Это ворчание означало: Хьюго разрешено сесть. Он и сел на деревянный стул с прямой спинкой, поставив трость перед собой — пусть тренер получше ее видит.

За спиной тренера на стене портрет — увеличенная фотография игрока в форме сороковых годов. Звали его Хойхо Бейнс, однажды единогласно признан лучшим игроком в Национальной футбольной лиге. Хьюго слышал в обычно суровом голосе тренера нежные нотки, лишь когда тот упоминал имя Хойхо Бейнса.

— С того времени, как ты поступил в наш клуб, Плейс, — начал он, — я постоянно приходил в ужас, видя в стартовом составе команды твое имя, — хоть вносил его собственной рукой. — И чуть улыбнулся, надеясь, что Хьюго по достоинству оценит его грубую шутку. — Не стану скрывать — целых два года пытался от тебя избавиться. Ездил по городам, чьи команды принимают участие в розыгрыше лиги, с шапкой в руке, унижался, выпрашивал, умолял сдать мне в аренду другого защитника средней линии. Приходило даже в голову кого-нибудь просто украсть. Но все напрасно. — Тренеру нравилось прибегать к риторике, когда подворачивался удобный момент. — Все напрасно! — торжественным тоном повторил он. — Все прекрасно знали: пока я каждое воскресенье выставляю в стартовом составе тебя — им ничего, абсолютно ничего не грозит.

Помолчал немного и продолжал:

— Могу честно здесь, перед тобой, высказать свою оценку твоих спортивных способностей, Плейс. Ты очень медлителен у тебя старые руки, удар такой силы, что ты не способен сбить с кресла-качалки даже мою дряхлую бабушку; игнорируешь коллективную игру; бегаешь словно гусь с грыжей; не обозлишься, если кто-то трахнет тебя по голове автомобильным домкратом или изнасилует на твоих глазах жену; постоянно позволяешь противнику обманывать себя на поле, — уловки, на которые ты попадаешься, вызвали бы приступ дикого хохота у руководителя хора весельчаков в средней школе в девятьсот десятом году. Я ничего не забыл? Что скажешь?

— По-моему, нет, сэр, ничего.

— Но, несмотря на все это, — ты спас для нас три игры подряд. Ты, конечно, делаешь посмешище из нашего священного спорта — футбола, но ты спас три игры подряд, и посему я увеличиваю твое жалованье на тысячу долларов на весь сезон. Проболтаешься об этом кому-нибудь в команде — лично приколочу гвоздями твои руки к стене раздевалки. Ясно?

— Ясно, сэр.

— А теперь убирайся!

— Слушаюсь, сэр. — Хьюго встал.

— Ну-ка, дай мне твою трость!

Хьюго протянул ему палку. Не вставая со стула, тренер разломил ее надвое о свое колено. — Не выношу вида калек, — резюмировал он.

— Согласен, сэр.

Выходя из кабинета, Хьюго старался не хромать.

Следующее воскресенье оказалось для него невезучим. Все началось с подслушивания. Когда команда противника после совещания выла на линию схватки, Хьюго уже знал весь дальнейший план игры: последует короткая передача на правый фланг. Но вот полузащитник занял свое место позади центрового, и Хьюго заметил, как тот, оглядев построение защиты, недовольно нахмурился. Губы его не шевелились, но Хьюго слышал все так отчетливо, словно тот обращался прямо к нему. Полузащитник произнес про себя слово „нет!“, сделал паузу, потом продолжал размышлять: „Ничего не выйдет — слишком сильно прессингуют“.

Времени: задуматься над новым аспектом своих поразительных способностей у Хьюго не было, так как полузащитник начал подавать громкие закодированные сигналы, меняя на ходу план игры, принятый на совещании. Все, конечно, слышали, но один он понимал значение этих сигналов: полузащитник требовал перевести игру с намеченного правого края на левый. Перед самым вбрасыванием мяча, когда уже поздно вносить коррективы, Хьюго ринулся на левый край. Знал — хотя, убей его Бог, не понимал откуда, что правый крайний сделает только два шага влево, потопчется секунду на месте и, развернувшись, кинется назад к полузащитнику, чтобы перевести мяч на другой конец поля. Как только мяч оказался в игре, Хьюго со всех ног с разбегу вклинился между ними, и, едва тот сделал два шага, жестко блокировал его и сбил с ног. Полузащитник остался один, в растерянности прижимая к себе мяч, как прижимает посылку почтальон, который ошибся дверью, и тоже был им повержен.

Но этот подвиг дорого стоил Хьюго. Когда вместе падали, колено полузащитника угодило ему прямо в лоб с такой силой, что у него в глазах потемнело. Его без сознания уносили на носилках, прозвучал финальный свисток.

Минут через десять, очнувшись, он увидел, что лежит за скамеечкой тренера; врач, стоя перед ним на коленях, ощупывал его шейные позвонки — все ли на месте, — а тренер совал ему в нос флакон с нашатырным спиртом. Удар оказался настолько сильным, что даже после окончания первой половины игры — тренер спросил его, как это ему удалось пресечь в зародыше обходной маневр противника, — абсолютно не помнил своих действий на поле, в чем честно и признался. Помнил лишь, что сегодня утром выходил на игру не из дома, а из отеля и лишь после десятиминутного разговора с ним тренер сообразил наконец, как того зовут.

Врач не разрешил ему вернуться на поле, и незаменимая ценность его для команды была тут же наглядно продемонстрирована всем: проиграли с крупным счетом, уступив 21 очко.

В самолете, при возвращении домой, стояла тишина. Тренер, стоило команде проиграть, тут же забывал и высоком юношеском духе, и старании, и об упорном сопротивлении противнику. А они проиграли, да еще с позорным счетом. Как обычно в таких печальных случаях, он запретил, чтобы стюардессы подавали игрокам спиртное, так как никогда не верил, что горький вкус поражения можно подсластить алкоголем. Самолет летел в ночи, в салоне парило похоронное настроение.

Чувствовал себя Хьюго немного лучше, хотя все равно еще почти ничего не помнил о сегодняшней игре. Испытывал какое-то неприятное, не дававшее покоя ощущение — с ним стряслось что-то особенное, абсолютно непонятное еще до того, как он получил травму, — но никак не мог вывести это ощущение на уровень ясного сознания. Рядом играли в покер по маленькой, шепотом объявляя ставки, и он решил присоединиться, чтобы больше мучительно не вспоминать все перипетии борьбы на газоне, — бесполезно. В карты он обычно проигрывал: любому внимательному игроку стоит бросить один взгляд на его открытое, простодушное лицо, чтобы догадаться, какие карты у него на руках — пара, две или „стрит“.[10]

Может, оттого, что в полутемном салоне соперники не могли следить за выражением его лица, или в результате травмы задет какой-то важный нерв, не допускавший вообще никакого выражения, но Хьюго выигрывал большинство ставок. Играл небрежно и не вел счета своим выигрышам, — просто чувствовал, что везению давно пора повернуть и в его Хьюго, сторону.

Приблизительно после часа игры перед ним лежала внушительная кучка выигранных фишек. Чувствуя, как устал, он бросил карты. При очередной сдаче у него после сброса и прикупа оказались три туза и он уже намеревался увеличить ставки, поспорить с сидящим слева Краниусом, но тут словно что-то толкнуло его — он явственно услышал голос, прошептавший ему: у того значительно более сильная карта.

— Знаете, я не очень хорошо себя чувствую, — произнес Хьюго. — Давайте произведем окончательный расчет. — встал и вернулся в свое кресло.

За бортом ужасная, ненастная ночь; самолет, с трудом выжимая все что можно из двигателей, пробивался сквозь густую пелену тумана. Хьюго сидел глядя в окно и ничего там, кроме темени, не видел; чувствовал себя отвратительно: ведь он, по существу, мошенник. Можно придумывать любые оправдания, убеждать себя, что, играя в покер, действовал совершенно случайно, наобум, без всякого расчета; что впервые с ним происходит такое, — но он-то знает, почему его так „везло“, — только потому, что все время, подталкивая его в бок, Краниус тихо подсказывал ему, сидя справа, какая у него взятка. А он в свою очередь нашептывал ему, какие карты пришли к нему. Выходит, Краниус играл на него, а он — на Краниуса и тот стал на двадцать, а то и тридцать долларов богаче. Как ни старался он увильнуть, снять с себя вину, совесть подсказывала — ты виновен в мошенничестве, — и было ему очень гадко, словно вытащил эти тридцать долларов из бумажника своего товарища и защитника.

И вдруг его озарило — в одно мгновение вспомнил все, что происходило днем. В момент, когда вышел на поле, он уже знал, какой план игры придумал полузащитник противника; что должен делать по его указанию крайний игрок; какова будет его чисто автоматическая на это реакция и как он заблокирует игрока. Тоже своеобразная форма обмана, надувательства, но что же ему с этим делать? Ладно еще отказаться от игры в покер, но как отказаться от футбола, — ведь он им живет, футбол дает ему средства к существованию…