колет.
– Брось ты думать об этом! – ободряла его супруга. – Смотри лучше на публику-то, которая ждет срамницу. Взгляни на мужчин, которые ее ждут. Ведь как собаки, выставя языки, стоят. А вот тот старичок так даже плачет. Глаза слезятся.
Но супруг ни на кого не взглянул. Он только вздохнул и проговорил:
– И куда это доктор Потрашов запропастился! Ведь обещался быть сегодня утром на Плаже, а между тем его нет.
XXIII
В море купались, купались и женщины, но никто не обращал на них внимания. Целой вереницей, одна за другой выскакивали они из коридора кабинетов, но их встречали холодно. Все ждали испанку. Все взоры были устремлены на двери кабинетов, откуда она должна показаться. Не выходила она довольно долго, так что даже Глафира Семеновна проговорила:
– Долго копается. Ведь это прямо из кокетства.
Сзади Ивановых мужчины и дамы спорили об ней, ведя разговор по-французски.
– Не испанка она, а итальянка. Итальянка из окрестностей Неаполя, – говорила какая-то дама.
– Испанка, мадам… Вы ошибаетесь. Мой приятель нотариус видел ее еще нынешней весной в цирке в Сан-Себастьяно. А только она не наездница, а эквилибристка, жонглерка, – доказывал красивый черноусый мужчина.
– Вот оттого-то ее и считают за испанку, что она была в Сан-Себастьяно, а она итальянка. Она и в Байонне в цирке была, но из этого не следует, чтоб ее считать француженкой, – стояла на своем дама.
В это время показался доктор Потрашов. Он был в чечунчовой парочке. Николай Иванович при виде его даже сорвался с места и бросился к нему.
– Доктор, доктор! Здравствуйте, доктор! – закричал он, хватая его за руку. – Где это вы пропадаете? Я давно вас ищу.
– Да вот с теткой запутался. Тетка сегодня утром приехала. Устроил ее в гостинице, – отвечал доктор, здороваясь, и поспешно спросил: – Кажется, я еще не опоздал. Не купалась еще эта итальянка?
– Нет-нет, не купалась еще, – проговорила Глафира Семеновна и также задала вопрос: – Ваша тетка приехала?
– Моя, моя… Очень рад, что не пропустил эту даму. Говорят, замечательно сложена!
– Тогда познакомьте меня с вашей теткой. Знаете, здесь так приятно иметь русских знакомых. Муж у меня совсем разваливается. Очевидно, ему будет не до гулянья. Так вот хоть с вашей тетей иногда по Плажу пройтиться.
– Хорошо, хорошо. Тетка через полчаса придет сюда на Плаж. А что у вас с Николаем Иванычем?
Николай Иванович махнул рукой.
– И сам не знаю, что со мной, доктор, – сказал он. – Дернула вас нелегкая сказать мне, что здесь при горячих ваннах есть медицинская консультация!
– Ну-ну? А что ж такое?
– Да вот и вздумал я сегодня поконсультироваться.
– На кой шут? Зачем? Ведь вы здоровы.
– Да так уж… И сам не знаю зачем.
Николай Иванович развел руками и рассказал, в чем дело.
– А вот теперь колет. И в сердце колет, и в легкие колет, и в печень, и в селезенку, – прибавил он.
– Пустяки. Это от мнительности.
– Нет, в селезенку-то стало очень покалывать.
– Вздор! Да и знаете ли вы, где находится селезенка?
– Вот, – тронул себя ладонью за тело Николай Иванович.
– Даже и не с этой стороны. Бросьте, это от мнительности. Не следовало даже ему, дураку, и показываться. Он ничего не понимает. Он даже не доктор, а просто массажист для массажа и гимнастики. Фельдшер при ваннах.
– Все-таки я просил бы вас, доктор, меня осмотреть и освидетельствовать, – поклонился Николай Иванович доктору.
– Хорошо-хорошо. Но ведь не сейчас же?
– Ах, доктор! Я попросил бы вас сейчас, потому уж мне невтерпеж. Можно взять кабинет в раздевальнях и там…
– Погодите, дайте мне на итальянку-то посмотреть. Я из-за нее тетку бросил и бежал сюда, выставя язык, – проговорил доктор и продолжал: – Кто говорит, что испанка, кто говорит, что итальянка, а вот, помяните мое слово, окажется жидовка.
– La voilà![214] – послышался возглас, и в толпе раздалось произнесенное несколькими голосами протяжное: а-а-а-а.
XXIV
Все взоры устремились к выходу из коридора кабинетов, и перед всеми предстала красивая наездница. Она была без плаща, в светло-голубом трико, по которому были нашиты маленькие золотые звезды из глазета. Полгруди, руки до плеч и ноги до половины бедра были голые. Талья была обрамлена широким черным глянцевым поясом из кожи. Раздались сдержанные рукоплескания. Красавица шла перед расступившейся перед ней толпой и улыбалась, кивая направо и налево. Она направлялась к морским волнам. Толпа сомкнулась и стеной следовала за ней. Протискиваясь, бежали к морю фотографы-любители с моментальными фотографическими аппаратами, чтобы снять с красивой испанки фотографический снимок.
– Ничего особенного! Решительно ничего особенного в этой бабе! – проговорила Глафира Семеновна и стала искать глазами доктора, но доктор уже скрылся вместе с толпой. – Ушел уж доктор-то? Ах, какой! Признаюсь, я его считала много солиднее. Решительно ничего особенного в этой испанке или итальянке, – повторила она еще раз. – Впрочем, я женщина… А ты мужчина, – обратилась она к мужу. – Что ты скажешь, Николай Иваныч?
Тот кисло взглянул на нее и отвечал:
– У меня, душенька, в печенку колет. Я почти и не видал эту испанку.
– Ну врешь. Положительно врешь. Я сама видела, как ты в нее глазенапы запускал.
– Не запускал. Уверяю тебя, не запускал. Я все время про того поганого старикашку с козлиной бородкой думал, который меня давеча ощупывал. Хоть он и массажист только, как говорит доктор, но все-таки он у меня что-нибудь заметил опасное, коли два раза покачал головой и два раза погрозил пальцем, потому колет, что ты там хочешь, а мне колет.
И Николай Иванович схватился за бок.
– Вот далась дураку писаная торба, – проговорила супруга и отвернулась от мужа.
А красивая испанка или итальянка шла уже обратно одеваться, преследуемая толпой, пожиравшей ее глазами. Некоторые фотографы-любители забегали со своими аппаратами вперед, останавливались, щелкали шалнерами и снимали фотографии. Красивая женщина эта возвращалась уже теперь из моря с распущенными волосами, густыми и длинными, черными прядями ложившимися на спину, на грудь и на плечи.
– Решительно ничего особенного, – еще раз сказала Глафира Семеновна про женщину. – И доктор правду говорит, что она жидовка. Жидовка без подмеса.
В толпе возвращался и доктор Потрашов.
– Доктор, можно теперь рассчитывать на вашу любезность, что вы меня осмотрите? – кисло обратился к нему Николай Иванович.
– Можно. Пойдемте. Но я уверен, что у вас ничего нет, кроме мнительности. Вы здоровяк, такой здоровяк, что таких здесь, в Биаррице, и десятка не найдешь.
– Я, доктор, вас поблагодарю за труд, очень и очень поблагодарю.
Доктор и Николай Иванович оставили Глафиру Семеновну сидеть на галерее, а сами отправились в раздевальный
