из конюшен, задрапированный красным сукном и национальными флагами, откуда должны быть выпущены быки, и на другой, такой же, также задрапированный, из которого должны показаться тореадоры. Публика от нетерпения топала ногами, мальчишки посвистывали в пальцы и ключи.
Николай Иванович взглянул на часы. Было без четверти три. Глафира Семеновна навела бинокль и стала смотреть в места. В цирке был весь Биарриц. Вот супруги Оглотковы. Они сидели в местах d’aficionados[216] – самых дорогих, находящихся у самого барьера и предназначающихся для любителей бычьего спорта courses Landaises. По правую и по левую сторону от них помещался кружок англичан в шляпах с зелеными вуалями и с веерами. В просторной ложе (palcos) сидела, развалясь в кресле, испанка-наездница, поражавшая всех своей необъятной величины шляпой с целой пирамидой цветов. Она приехала с французским гусарским полковником. Он сидел против нее и держал на коленях открытую большую бонбоньерку с конфектами. В другой такой же ложе находился московский фабрикант Плеткин с своими прихлебателями.
Доктор Потрашов взглянул на него и сказал:
– Приехал-таки, а я звал его – не хотел ехать. «Что, – говорит, – два воскресенья подряд по одному месту слоняться». Должно быть, льстецы уговорили.
Но более всего были заняты русскими места в balconcillo[217], где помещались и супруги Ивановы с доктором и его теткой.
Николай Иванович прочел крупную надпись названия мест, где сидела их компания, и стал повторять его:
– Бальконцилло, бальконцилло… Как бы не забыть. Хорошее, круглое слово… Его хорошо в письмо ввернуть, когда буду писать отсюда знакомым, – сказал он.
– Это по-испански. Здесь все места в цирках называются по-испански. И в Байонне, и Фонтарабии, – заметил доктор.
– Вот оттого-то я его и запоминаю. Приятно в письме испанское словечко ввернуть.
В значительно уже заполонившей места публике постукивания ногами все усиливались и усиливались и наконец превратились в страшный гром. Кроме каблуков, пошли в ход палки. Мальчишки и подростки начали свистать в пальцы и свистульки. Вынули и взрослые из карманов свои ключи и засвистали в ключи. Женщины в дешевых местах начали махать платками. Нетерпение было полное. Все требовали как можно скорей представления, но двери задрапированных выходов из конюшен и уборных артистов по-прежнему были заперты. Крики и свист превратились во что-то ужасное. Бобка на коленях тетки доктора Закрепиной сначала жалобно залаял, а потом начал выть. Старуха не знала, как и успокоить собаку.
Но вот грянул военный оркестр. Он играл какой-то марш. Публика сначала немного поутихла, но тотчас же начала подпевать в такт под музыку и в такт же стучала палками в деревянный пол местов.
– Вроде ада какого-то, – заметил Николай Иванович.
– Погодите, то ли еще будет, когда представление начнется! – отвечал доктор. – Теперь зрители только нетерпение выражают, а потом будут восторг выражать.
Но вот дверцы из актерских уборных отворились, и публика замерла.
XXVIII
Из отворенных дверей начали выходить под музыку тореадоры в пестрых костюмах. Они шли попарно; дойдя до половины арены, пары делились. Один сворачивал направо, другой налево и останавливался на предназначенном ему месте. Их вышло двенадцать. Это были все бравые молодцы, не старше тридцати лет, статные, в большинстве красавцы собой, в усах или, по испанской моде, с маленькими бакенбардами запятой, начинающейся около уха и кончающейся у начала нижней челюсти, брюнеты на подбор. Один из них, впрочем, может быть, для контраста, был маленький, сильно сутуловатый, почти горбун, кривобокий и с выдавшеюся вперед челюстью. Все тореадоры были одеты в испанские костюмы, но костюмы эти одинаковы не были. Черная бархатная куртка преобладала, но одни были в чулках и коротких панталонах, другие в широких белых панталонах до щиколки. У одного из них куртка была темно-зеленая и сплошь испещренная золотыми позументами. Почти все имели красные шелковые широкие пояса, шарфом оканчивающиеся сбоку. Головной убор состоял или из цветной испанской фуражки без козырька, или из яркого красного шелкового платка, которым была туго повязана голова, с концами, торчащими на затылке. У тореадора, одетого в куртку с золотыми позументами, висела в левом ухе великолепная длинная бриллиантовая серьга. Выход был торжественный, встреченный громкими аплодисментами из мест. Очевидно, тут были и фавориты публики, потому что при аплодисментах выкрикивались и фамилии тореадоров с одобрительными возгласами «браво». Разместившись на своих местах по всей арене, на расстоянии друг от друга саженях в четырех, тореадоры начали кланяться публике на все четыре стороны. Новый взрыв рукоплесканий.
– Теперь будут выпускать быков, – сообщил доктор.
Глафира Семеновна вся дрожала и нервно шевелила губами.
– Вы мне только скажите: будут убивать быков или не будут? Если с убийством, то я не могу сидеть, я уйду, уйду из местов, – говорила она доктору.
– Да нет же, нет. Ну, посмотрите на тореадоров… Чем они могут убивать, если у них никакого оружия нет в руках. Их задача будет только ускользать от нападающих на них быков, показывать свою ловкость и изворотливость. Представления, где быков убивают, называются courses espagnoles, а это courses Landaises[218]. Эти courses de taureaux[219] ничего не представляют из себя страшного, жестокого, а напротив, очень комичны, и вы будете хохотать.
– Ну то-то… – проговорила старуха Закрепина. – А то и я уйду. Я старый член общества покровительства животным, и мне совсем не подобает на кровавые зрелища смотреть.
– Успокойтесь, тетенька, успокойтесь. Доброе сердце ваше не омрачат жестокостью, – успокоил доктор старуху.
Между тем распахнули выход и из помещения быков. Бык долго не показывался, но наконец выбежал, задеря хвост кверху в форме французской буквы S. Это был темно-рыжий бык с целой копной шерсти, свешивающейся ему на глаза. Он был на веревке, привязанной к его рогам, конец которой держал старик в белых панталонах, красной куртке и в фетровой черной широкополой шляпе на голове. Это «экартер», как зовут его в цирках. Он всегда выбирается из лучших и самых опытных тореадоров. Старик еле успел выбежать за быком и, уж будучи на арене, дернул быка с такой силой за веревку, что бык остановился. Старик-экартер тотчас же ослабил ему веревку. Остановясь, бык поводил глазами и смотрел направо и налево, выбирая между тореадорами жертву, на которую ему кинуться. А тореадоры в это время тоже не спускали с быка глаз и помахивали перед ним носовыми платками. Наконец один из них, в зеленой куртке с позументами, подошел к быку, на расстояние двух сажень, остановился прямо перед его глазами, поднял руки кверху и припрыгнул перед ним, очевидно, чтобы обратить на себя внимание быка. Бык нагнул голову, приготовляясь принять противника на рога, и
