Если весна дружная, то уже в конце апреля снова освободятся от воды луга и вскоре же покроются веселой зеленой краской, словно какой-то невидимка-маляр выкрасил их всего за одну ночь в этот цвет. Нет, все-таки очень метко назвали донские казаки такие луга займищем. Вода приходит сюда лишь затем, чтобы отобрать у людей луга на время разлива, а потом уходит, оставляя на целый год огородникам, бахчевникам, рыболовам, да и охотникам.
Александр Сергеевич и Надежда Яковлевна как зачарованные смотрели в распахнутую даль займища.
— Гляди, Саша, как это великолепно, — сказала она.
— «Великолепно», — поморщился муж. — Милая Наденька, ну когда я отучу тебя от этих избитых слов.
— Что поделаешь, я не лирический тенор, претендовавший в свое время на сцену Мариинского театра, а всего-навсего дочь каменщика, да и безбожница к тому же убежденная, — уколола она. — А ты все-таки сын купца. Хоть и захудалого, но купца, выразителя идей класса угнетателей и поработителей.
Александр Сергеевич весело рассмеялся:
— Да уж и поработитель был мой папаша! В последние годы свои только что с протянутой рукой не ходил по Новочеркасску. Если на то пошло, твой батюшка Яков Федорович имел более веские основания в лишенцы попасть, если бы был сейчас жив. Все-таки собор строил… место отправления культа. А сейчас их повсюду взрывают и поют при этом: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем»… Ты бы тоже, наверное, под собор динамит подложила бы, раз нашего Веньку крестить отказалась.
Надежда Яковлевна задумалась и грустно покачала головой:
— Но позволь, Саша, не путай божий дар с яичницей. Я бы попов всех постригла и отправила в Александро-Грушевск уголек добывать. А собор ни в коем случае не взрывала бы, потому что не мыслю без него нашего милого Новочеркасска. Ведь это же какой архитектурный памятник!
— А я не мыслю себе собора без колокольного звона, — вызывающе возразил Александр Сергеевич. — А большевики, ходят слухи, скоро и колокольный звон запретят как религиозную агитацию.
Надежда Яковлевна усмехнулась, глаза ее потемнели:
— Никак не могу тебя понять, Саша. Брат твой Павел всю гражданскую за красных отвоевал. И с Деникиным, и с Врангелем дрался, раны и боевые ордена заслужил, а ты ежечасно готов на большевиков роптать.
Александр Сергеевич закашлялся и развел руками, будто заранее прощал в завязавшемся споре свою жену.
— Милая Надюша, брат мой — личность огромного мужества и человеческой честности. Но, понимаешь, в чем дело… Есть творец идеи, ее автор или создатель, а есть раб идеи, берущий все на веру. Мой брат Павлик всегда верил в воздушные замки, в незамедлительность мировой революции, а теперь бесповоротно верит в то, что мы вот-вот догоним и перегоним капиталистические страны. Как же мы их перегоним, если только-только оправились от разрухи и голода и перестали делить одну краюху хлеба на десять персон? Не столь уж просто эту задачу выполнить. Пока мы приблизимся к этой цели, капиталистический мир двинется дальше. И попробуй его догнать. Из последних сил догонишь, за бобровый воротник схватишь, а он тебе скажет: «Ну что? Догнал? А теперь посмотри на себя. Пока ты меня догонял, ты все с себя сбросил и в одних портках остался. А я как был в роскошной дохе, так в ней и продолжаю шествовать, и в руках моих по-прежнему палка с серебряным набалдашником, а из уст шустовским коньяком попахивает». Вот тебе и оно, Надюшенька. Лучше скажи, что у тебя на обед будет, искусница моя дорогая.
— Да ничего особенного, — думая о чем-то своем, рассеянно ответила жена. — Куриный суп с фрикадельками, жаркое из телятины, сула под маринадом. Я не уверена, что тобою описанный буржуй всегда так питается.
— О! — восторженно воскликнул Александр Сергеевич. — Вот так ничего особенного. Ведь это же царский обед!..
Потом она открыла верхний ящик комода, где теперь хранились у них деньги, золотые вещи и документы, достала оттуда свидетельство о покупке дома и в который уже раз пробежала глазами почти наизусть заученный текст. Довольная улыбка тронула ее губы, и, как всегда, на щеках появились ямочки.
— Смотри, Саша, а ведь я теперь домовладелица.
— А вот подожди, подожди, — стал ее стращать Александр Сергеевич, — вот занесут меня за это рано или поздно в списки лишенцев, из техникума выпрут, буду тогда на биржу труда ежедневно ходить в поисках заработка.
— Да какой же ты лишенец, — расхохоталась она. — Ты вовсе не лишенец, Саша, а подлинный труженик. — И, назидательно подняв указательный палец, отчеканила: — Лишенцем считается тот, кто живет на нетрудовые доходы, получаемые от эксплуатации человеческого труда, кто принадлежит к враждебным нашему строю антагонистическим классам. А у нас в обществе класса лишь два: рабочих и крестьян.
— А интеллигенция?
— Стыдись, Саша! Тебе в пору за учебник политграмоты садиться. Такого класса нет. Интеллигенция — это всего лишь прослойка.
— Значит, мы с тобой прослойка? — задумчиво повторил он.
— Значит, прослойка, — согласилась жена. — И если антагонистических классов нет, мы можем примыкать к любому из братских классов, и никогда не окажемся при этом лишенцами.
— Спасибо за урок политграмоты, Надюша, — буркнул Александр Сергеевич.
— Одним «спасибо» не отделаешься, — засмеялась она.
Над займищем и Аксайской улицей разгорался день. Воздух мягко струился над землей. Быстро испарялась в лужах и колдобинах дождевая вода. Шмыгая носом, в зал ворвался Венька, радостно сообщил:
— Мам… меня здешние мальчишки погулять на бугор зовут. Пусти?
— У отца спрашивай.
Александр Сергеевич, близоруко щурясь, посмотрел на сына:
— Какие еще мальчишки? Не успели поселиться, уже друзей-шалопаев, себе подобных, завел. Вот вздуют тебя, тем и кончится.
Венька норовисто покачал встрепанной головой:
— Не… не вздуют, пап, они добрые.
— Ну валяй, если добрые. Однако гуляй так, чтобы мы тебя видели. Да за бугор не спускайся, смотри. А Гриша с тобой не хочет?
— Нет, папа, я читать буду, — ответил из коридора старший брат.
Венька вприпрыжку выбежал из дома. Осмелевшее солнце уже порядком высушило землю, и она стала твердой и теплой. Едва только за Венькой захлопнулась дверь, из-за угла выскочила целая ватага ребятишек. Двое из них, конопатые и стриженные под машинку, были поразительно похожи друг на друга. У третьего, более взрослого, под глазом темнел довольно приличного размера синяк, четвертый, самый старший, презрительно сплевывая новому обитателю Аксайской семечную шелуху на ноги, небрежно сказал:
— Идем на бугор, мы с тобой поговорить хотим.
Он был рыжий, жесткие волосы с непокорными хохолками отливали медью, на щеках, на носу и лбу лепилось великое множество веснушек. Стайка ребят окружила его, как конвой окружает военнопленного. Рыжий был на целую голову выше их всех и, как показалось Веньке, старше его года на три. К таким мальчишкам Венька всегда испытывал чувство уважения и страха. Придя на бугор, ребята сели на землю, продолжая удерживать нового обитателя окраины в своем кольце, и рыжий, указывая на парадное, из которого только что вышел по их зову Венька, повелительно спросил:
— Ты в том доме, что ли, живешь, где генеральшу убили?
— Какую еще генеральшу? — удивился Венька, всегда боявшийся покойников. — Я ничего не знаю.
— Какую, какую, — передразнил рыжий. — Белогвардейскую, выходит. У нас, у советских, генералов нет. Красная Армия только да Буденный Семен Михайлович. А ты и не знаешь? Не прикидывайся.
— Не знаю, — моргая глазами, ответил Венька. — А как ее убили?
— У вас «низы» есть?
— Ну, есть, — кивнул Венька.
— Так вот, — заговорил рыжий, — прислуга заманила ее туда. Думала, она там драгоценности прячет. И потом убила, чтобы теми драгоценностями завладеть.
— И в какой комнате ее убили? — запинаясь, спросил Венька.
— В самой дальней, где даже окошек нет. Ты там был хоть разочек?
— Бы-ыл, — протянул Венька, — там страшно.
— Еще бы! — пренебрежительно согласился рыжий. — Интеллигенция всего боится.
— А мы не интеллигенция, — возмутился Венька, — мой папа землемер.
— А он фуражку с кокардой носил?
— Носил.
— Значит, еще хуже… царский чиновник он.
— А вот и врешь! — закричал Венька, поддаваясь приступу внезапной злости. — А дядя Павел… дядя Павел у меня красный командир! Он в Крыму тыщу белых шашкой порубил.
— Тю! — оборвал его рыжий. — Да где ж это видано, чтобы один да тыщу порубил. Да еще шашкой, — и, подозрительно сузив глаза, закончил: — Что-то я не видел твоего дядю Павла.
— Еще увидишь, подожди! — взорвался Венька.
— Приедет ли… может, ты его просто выдумал.
