Читаем без скачивания Набат - Александр Гера

— Вина подсудимой доказана! — Другой удар судейского молотка завершил и это дело, к неудовольствию Воливача.

«Эх, надо было поморить!» — досадовал он, как истинный рыбак на сорвавшуюся рыбину.

Третьей подсудимой стала молоденькая свистушка. Опрятно одетая, светленькая, держалась она очень мило.

«Дюймовочка!» — восхитился Воливач. Намечался комический спектакль: Момот умело готовил программу.

— Подсудимая, — обратился к ней обер-прокурор, — в чем заключались сеансы вашей магии?

— Я жрица любви, мой сеанс — минет. Что тут плохого? — искренне и вежливо отвечала она.

Момот даже стушевался:

— Не знаю, не пробовал…

— Это очень хорошо, господин прокурор, — отвечала девушка.

— Это в каком смысле?

«Во! — потер руки Воливач. — Самый смак!»

— В прямом, Георгий Георгиевич, — назвала она Момота по имени-отчеству, чем еще больше понравилась и судьям, и залу. — Это обычная магия экстаза. Я и объявления в газеты давала: даю радость и расслабление, магия храма Астарты. Никого не обманула.

«Давай-давай! — подбадривал Воливач. — Дави обер-прокурора!»

— Допустим, — отвечал, собираясь с мыслями, Момот. — Но вы нарушали Закон о запрете половых контактов по сговору вне соответствующих мест.

— Георгий Георгиевич, вы ошибаетесь, это не половой контакт, это французская любовь! И если бы хоть один мой клиент пожаловался, я готова понести суровую кару, — очень прочувственно произнесла она. Аудитория хотела не смеяться, а ликовать от прилива чувств. Мужчины — по-своему, женщины — от природной стыдливости, что они красиво демонстрировали.

— Но вы принимали и женщин…

— Да, многие хотели научиться. Я и учила. Глупых — на морковке, умных — на практике…

— Вы открыли школу разврата? — ужаснулся Момот.

— Не открывала, говорила учиться на мужьях и любимых. Мужчин надо любить и в непогоду, — наставительно ответила она, и мужская половина ответила гулом одобрения.

— В таком случае выбирайте, где будете отбывать наказание: Таймыр или Якутск?

— О-о, — испугалась девушка. — И там с этим плохо?

Зал взорвался хохотом, а Воливач схватился за бока от смеха.

— Тихо! — зычно остановил повальное веселье председатель суда. — Дайте слушать!

Зал притих не от угрозы выдворения: многих одолели колики.

— Так все же где? — едва сдерживался Момот.

— Где скажете, — ответила она, и зал торжествовал ее предстоящую победу: повинную голову меч не сечет. — А может, я останусь здесь? Я накопила денег, учиться пойду, работать…

— Это решит суд, — послышалось сочувствие в голосе Момота. — И если вы не станете больше работать осведомителем в конторе Воливача.

«Чтоб ты скис!» — разозлился Воливач. Не первый раз Момот планомерно бил его под дых.

— Меня заставил сам господин Воливач, — тихо ответила она, и Воливач выпучил глаза: убей Бог, он впервые видит эту свистушку!

— Как это случилось? — спросил Момот в напряженной тишине.

— Однажды он пригласил меня для услуг в офис, даже машину прислал…

— Воливач — в офис? — переспросил Момот. — Вы не ошиблись?

— На Сивцев Вражек, — подтвердила девушка. — Там другие девочки были.

— Обождите, — остановил ее Момот: Воливач славился своим пуританством. — Как он выглядит?

— Как Воливач. Седоватый, низковатый.

— Вы не путаете?

— Какая разница? Я фамилий не спрашиваю.

«Лжет, курва!» — вскочил Воливач.

Момот догадался.

— Вы раньше видели его? — спросил он.

— Только на плакатах к выборам.

— Деточка, седоватый и низковатый — это Лемтюгов.

— Ну и что? Я все равно больше не буду сотрудничать. Обещаю.

Настроение Воливача сразу испортилось, телевизор не пленял больше. Один праздник был в жизни, и тот испортили.

«Где же эта курва Лемтюгов запропастился! — сжимал от гнева кулаки Воливач. — Развлекается, сука, от моего имени!»

Разврата Воливач не терпел, за что многих подчиненных убрал с Лубянки без оправданий. Была нужда, ехал к постоянной любовнице. Жена умерла десять лет назад, еще при ней он завел этот порядок: жена страдала эрозией матки.

Позвонили по сотке: Лемтюгов прилетел, направляется к нему.

Сообщение оторвало от неожиданно печальных мыслей. Нелепо сложилась его семейная жизнь, нелепо погиб в Чечне единственный сын, и невестка увезла внука в Архангельск к матери, вторично вышла замуж за рядового таксиста…

«Черный вы какой-то, папа Виктор, изнутри черный. Оттого и болеют рядом с вами и беды», — откровенно сказала она на прощание, и Воливач не обиделся на северянку: она всегда была честной, под стать сыну… А у него трудная ноша, обижаться не пристало.

И нет его вины. Живет так, как понимает жизнь, а жизнь — процесс выживания. Заработал — потрать, лишнего не бери.

Несмотря на хохот с экрана, он к телевизору не вернулся. Полил любимые восковые плющи, дожидаясь Лемтюгова.

Встретил его без эмоций.

— Договор таков, — сообщал о поездке Лемтюгов. — Китайцы начинают наступление от Иркутска до Хабаровска, а мы начинаем освободительную борьбу от Питера до Екатеринбурга. Заверил твоим именем.

— Какое наступление? — ошеломило Воливача.

— Виктор Вилорович, ты чего невинные глазки делаешь? Сам послал договориться, я и договорился.

Воливачу показалось, что сейчас его спалит внезапный жар и пожрет дотла, голос перешел в рев:

— Ты что натворил!

— Ты чего орешь? — вскинулся Лемтюгов. — Как грязная работа — Лемтюгов? Чтоб ни пятнышка на тебе? Вместе заварили кашу, вместе отвечать будем!

— Под трибунал отдам!

— В гробу я тебя видел, — пренебрежительно ответил Лемтюгов. — Хватит тебе петлять.

— Ах ты… — двинулся на него набыченный Воливач. Лемтюгов выхватил пистолет.

— Стоять!

Реакция оказалась обратной. Вид оружия взбесил Воливача окончательно. Никогда в жизни в него не целились. Он взревел и прыгнул на Лемтюгова. Выстрел прозвучал. Не целясь, Лемтюгов вогнал пулю в лоб нападавшему. Непонимающая гримаса — и следом Воливач рухнул на пол.

Осторожно косясь на тело, Лемтюгов обошел его стороной, подумал, присел на корточки и пощупал пульс. На нуле.

— Натворил дел, дурак…

Лемтюгов обтер рукоятку пистолета и вложил его в ладонь Воливача. Не долго раздумывая, он вышел наружу и сообщил своей и охране Воливача:

— Воливач застрелился.

Охранники восприняли это спокойно. Похожего они ожидали последнее время. Король умер…

— Павел Григорьевич, как поступить?

— Вызывайте неотложку, милицию, чего там в таких случаях надо. Обычная смерть трусливого засранца.

Самоубийство шефа разведок Лемтюгов комментировал сам в вечерней программе. Внезапная смерть шокировала многих, но куда более ошеломляющим следовало сообщение потом:

— Самоубийство одного из высших руководителей государства не случайно. Последнее время Воливач вынашивал план захвата власти насильственным путем. Не последней в этих планах была иностранная интервенция. Чтобы этого не случилось, нашим службам пришлось проникнуть в самую гущу событий. Я благодарен всем, кто ценой собственной жизни предотвратил страшные последствия.

Выступление было чрезвычайным, вместе с Лемтюговым в студии находился Гречаный. Он сразу понял, что «ценой собственной жизни» расплатились с Лемтюговым участники переговоров. Концы в воду. Предоставленным документам Гречаный не поверил, как не поверил и вполне логичным доводам Лемтюгова, но случай сам шел в руки. Если подличают, прикрываясь, одни — можно использовать случай по назначению.

— Нас давно настораживали передвижения китайских войск вдоль российских границ. Зондаж по дипломатическим каналам пользы не дал. Зато сейчас могу сказать россиянам: завтра в Москву прибывает японская делегация во главе с премьер-министром для подписания мирного договора и договора о взаимопомощи.

Без комментариев. Смысл дошел до всех. Нос Лемтюгова опустился. Теперь его самого обвели вокруг пальца, его методом.

За день до подписания долгожданного договора в столицу приехал Тамура вместе с Луцевичем. Точнее, Луцевич из Швейцарии полетел в Японию и привез Тамуру загодя: Хироси Тамура официально входил в состав делегации — самый богатый человек планеты.

— Я не вижу моего друга Игоря, — оглядел встречающих Луцевич. Гречаный замялся, Бехтеренко потупился. — Не понял…

— Увидишь, — буркнул Гречаный. — Позже.

— Семен, говори сразу, — увлек его в сторону Луцевич.

— Да ничего особенного, — стыдился все же поведать правду атаман. — Влюбился козел старый. Отошел от дел.

— Только и всего? — оттаял Луцевич. — Это жизнь, а я-то о противоположном подумал.