Читаем без скачивания Набат - Александр Гера

У себя на Лубянке Лемтюгов тоже получил сообщение: эпидемия пошла на убыль. Оно меньше всего волновало его. Зато каждые пять минут он названивал и торопил расчетчиков пресловутых стрелок. Наконец Сумароков доложил:

— Сделано. — И принес кальку.

Лемтюгов выпроводил его. Едва дверь за Сумароковым закрылась, он наложил кальку на карту России.

Центр пересечения стрелок пришелся на Зону.

«Ага!» — лихорадочно засуетились его мысли. Он перевернул кальку тыльной частью и наложил на карту снова. Стрелки сошлись где-то на Подкаменной Тунгуске.

— Ага, — произнес он недоуменно: фантазии не хватало, но пакостная идейка сформировалась.

— Сыроватов, зайди, — бросил он в интерком.

— Не могу сейчас. Архаровцы начинают кабинеты опечатывать, мне велено присутствовать.

— Слушай, ты! — озлился Лемтюгов. — Пока я твой начальник!

— Нетушки, Павел Григорьевич. Приказ о вашем отстранении подписал Гречаный. Не обессудьте.

Отбоя не было, только затяжное молчание с обеих сторон. Лемтюгов первым нажал кнопку отключения.

Так… Обложили со всех сторон.

Без вызова вошел Сумароков.

— Приказ, Павел Григорьич.

— Знаю, — отмахнулся Лемтюгов. — А главный архаровец где? Что ж не почтет визитом? Ну и денек поганый… И все по норам сразу!

— Я с тобой, Григорьич, — сказал Сумароков.

— А не предашь? — поднял на него глаза Лемтюгов.

— Не из таких буду.

Некоторое время Лемтюгов изучал лицо Сумарокова. Понравилось.

— Так как ты насчет антиеврейского союза говорил?

— Общество меченосцев. «Меч архангела Михаила».

— А чего так? Почему архангел какой-то?

— Самый справедливый. Разит мечом без предупреждений.

— Ага, — смекал Лемтюгов: никто не запретит создать такое общество. Действительно, крыша надежная, можно похулиганить…

— Возглавите? — спросил Сумароков.

— Подумаю, — ответил Лемтюгов. — А пока езжай в казармы западного СОБРа и от моего имени вели командиру первой роты разойтись. А наши ребята пусть соберутся у меня в Переделкино. Дело намечается важное, и пусть каждый сам решит, со мной он или нет.

Едва он закончил инструктаж, вошел бравый мужчина в казачьей форме с нагайкой за правым голенищем.

— А нагайка-то зачем? — поморщился Лемтюгов. Он все-таки генерал и не в пример этому сопливому полковнику видывал виды.

— На лошадях подъехали, — простовато ответил полковник. — Вы уж извиняйте. — И спохватившись, добавил: — Бурмистров, полковник.

— Вижу, что полковник, — буркнул обиженно Лемтюгов. — Как там дальше — сдал-принял?

— Есть желание, начнем. Последний коммунячий бастион брать будем.

Лемтюгову вспомнилось старое кино-агитка: большевистский комиссар прибыл в банк, а старорежимные клерки напропалую жгут документы. Нет, Лемтюгов до мелких пакостей не опустится…

Он досконально взялся объяснять Бурмистрову, что же такое органы ГБ и в каком они сейчас состоянии.

Лишь в третьем часу ночи процесс передачи дел подошел к финалу. Они даже сдружились за это время, перешли на имена. Оказалось, оба недолюбливают евреев за их настырный характер влезать всюду. Правда, Бурмистров не выражал желания «бить жидов», и Лемтюгов не стал тянуть его в общество антисемитов. Увы, власть переменилась.

Закончив дела, разом решили выпить по этому поводу, да и закусить стоит как следует, а то чайком с бутербродами пробавлялись. Лемтюгов распорядился доставить из ночного ресторана горячий ужин с напитками.

После третьей чарки «Смирновской» Лемтюгов решил задать Бурмистрову мучающий его вопрос:

— Скажи-ка, Ваня, почему так перевернулось все? Была власть, система была, и вдруг разом все рухнуло. Я, опытный генерал ГБ, ухожу, а ты, малой, меняешь меня?

— Вот это ты, Паша, правильно заметил, — отвечал Иван. — Меняю. Потому как время наступило не размениваться. Ты не обижайся. Нельзя одной жопой на два базара садиться. Я тебе случай один расскажу. Мне его писарь войска Донского, казак Сивогривое поведал. Есть мозги — смекнешь. Дело-то не в евреях, которых ты, как я понял, готов изничтожать, а в позиции. Послушай вот…

Хлопнули по четвертой, и Бурмистров приступил к рассказу:

— Случай этот произошел году в восьмом или десятом прошлого столетия. Летом в Саратовской губернии умер скоропостижно еврей. Чем-то он торговал в Елани, а хоронить его нужно дома в Новохоперске. Везти поездом покойника дороговато и долговато, лошадьми вокруг — тем более. Дело в том, что при царе евреям запрещалось жить на казачьих землях и для проезда по Донской области чуть ли не разрешение наказного атамана требовалось.

— Ну да? — не поверил Лемтюгов. — В «Тихом Доне» Фридман, или, как там его, Штокман, с Гришкой чай пил задолго до революции.

— Наврал Шолохов. Или специально к казакам Штокмана подселил, чтоб видно было, откуда гниль пошла. Перед войной с Германией царь Николай всех местечковых евреев с Дона внутрь России переселил. Ближние тылы армии обезопасил, а пятую колонну в России создал своими руками. Она его и доконала. Понял?

— Давай дальше, — согласно кивнул Лемтюгов.

— Так вот, лето, жара, на железную дорогу денег жалко, до наказного далеко, а покойник — вот он, готовенький. Евреи — народ ушлый, лазейку завсегда найдут. Заприметили на базаре казака с парой лошадей и давай уговаривать, чтоб провез мертвяка короткой дорогой через казацкие земли как собственную поклажу. Уломали казака ценой. Дали на дорогу харчей, фураж лошадям, «Баклановской» бутыль — она была почище «Смирновки», — а в Новохоперске обещали пятьдесят рублей, которые тогда много стоили. Целая семья таких денег за год не зарабатывала. Согласился казачина… Уложил покойничка, тряпьем прикрыл и поехал.

А конем большое расстояние неспроста ехать, особый ритм нужен. Где шагом, где рысью, где остановка. По тракту засветло полагал казак выйти на Астраханский шлях под хутором Самоновским, а там до Новохоперска рукой подать. Но человек предполагает, а Бог располагает: кони чувствуют покойника, знай держи, не ровен час понесут. А казак, хоть и во хмелю, а тоже неуютно ему. Особенно когда свечерело и дорога обезлюдела.

Ночь зачалась при полной луне. Дорога пустынная, а кони рвут постромки, хоть и прочернели все потом. Казак от скуки все к бутылочке прикладывается, и чтоб страха не случилось.

И дернула его нелегкая оглянуться на свой груз. А покрывало с носатой физиономии съехало, и будто бы смотрит он лупатыми зенками на казака. Муторно тому стало. Давай молитву творить. Вдругорядь оглянулся, а мертвец не только подглядывает за ним, еще и подыматься стал. Молитвы не помогают, а в руке один кнут. Долго не раздумывая, вскочил казак и лавкой, на которой сидел, хвать покойника по башке. А тот не ложится. Нервишки у казака сдали, принялся он дубасить покойничка лавкой, кони почуяли вовсе неладное, понесли, едва успел казак в телегу прыгнуть. Скакали, пока не пали, а казак все это время покойника лавкой укладывал.

Утром на него наткнулись проезжие, и был он не в себе. Разобрались и в живучести покойника. Он в ящик был уложен, а одна доска снизу оказалась неприбитой. От тряски она сдвинулась и передним концом попала под обвязку ящика, а задний конец стал задираться, поднимая мертвеца. Вот и вышло, будто мертвяк собирается сидя оглядывать окрестности.

Вместо барышей получил казачина гору неприятностей. Лошадей загнал, денег не получил, а родственники покойного хай подняли из-за разбитой головы мойши. Дошло до окружного начальства, и пороли казака прилюдно на станичном плацу. А старики приговаривали: «Не связывайся с жидами даже с мертвыми!» Вот и весь сказ.

— А ко мне он какое отношение имеет? — отсмеявшись, испытывал Бурмистрова Лемтюгов.

— Прямое, Паша, ловчишь ты подобно этому казаку. Воливач ловчил и жизни лишился, а ты вот в президенты наладился, а с кем якшаешься, не разобрался.

— На что намекаешь, Ваня? — прищурился Лемтюгов.

— Скажу, — кивнул Иван. — Нельзя, Паша, одновременно педерастом быть и беременным.

— Не понял, — с угрозой промолвил Лемтюгов.

— Да ты на меня зверем не гляди, — усмехнулся Иван. — Я тебе и так все расскажу. Комиссия Момота раскопала твои банковские делишки. С бельгийскими жидами кто стакнулся? Кто половину Алмазного фонда в Антверпен вытаскал?

— Наговор! — вскочил побелевший Лемтюгов.

— Сядь, успокойся, Паша. Досье на тебя в полной форме, со всеми подписями, все твои выкрутасы как на ладони. Суд тебя ждет строгий. И если ты взялся с евреями воевать, не наделай опять глупостей. Погромов мы не допустим, не надейся чужой кровью свои грехи смывать. Ты бы, Паша, умных книжек почитал, чтобы не евреев за наши промахи винить, а учиться у них работать. Ты ж хохол, а глупый…