Виднейшие ученые Америки и Европы разрабатывают устав и программу этого необычного в рамках капиталистического общества просветительного центра. Но это все в будущем. А сегодня из всего предполагаемого комплекса строения готово только одно: музей нового искусства (Museu de arte moderna do Rio de Janeiro). To самое здание, над которым поднялся красный флаг в честь Советской России.
Прямоугольный фасад украшен колоннами из дюралюминия. Вернее, это даже не колонны. Они скорее напоминают поставленные вертикально крылья самолета, образуя своеобразные жалюзи. Колонны-крылья вращаются на своих основаниях, и при желании их можно повернуть под любым углом к фасаду. Широкий вход без дверей ведет в просторный вестибюль, отделанный под светлый дуб, с полом из серого кафеля. У входа на постаменте из красного гранита, символизируя вселенную, два узких бронзовых кольца образуют перпендикулярные друг другу плоскости, в центре которых укреплен золотистый шар.
Девушка, сидевшая за столом, на мгновение подняла голову и, коротко ответив «музей закрыт», вновь углубилась в чтение. Но пылкая тирада Мониса, из которой можно было разобрать лишь два слова: «Руссос» и «Ломоносов», и на этот раз произвела волшебный эффект. Лицо девушки осветила улыбка, и она, вспорхнув, исчезла за дверью. Не прошло и минуты, как мы уже знакомились с очаровательной хозяйкой музея, сеньорой Кордес Баско. Следом за ней мы прошли в выставочные залы. Соединенные широкими коридорами, они образуют анфиладу. Потоки света льются через сплошное стекло окон, прикрытое лишь специальными жалюзи, с помощью которых в любое время дня можно по желанию получить нужное освещение любого участка зала. На стенах, выкрашенных масляной краской, в скромных рамках висят многочисленные полотна, отличающиеся крайним разнообразием как по замыслу, так и по мастерству. Сумбур абстракционистов и конструктивистов перемежается с истинными шедеврами живописи. Странно было видеть рядом с оригинальной, выдержанной в необычайных желто-зеленых и синих тонах «Женщиной с яблоками» Пикассо или ярким жизнерадостным «Утром» черный квадрат на трехцветном фоне, изображающий «Размышление». Еще менее понятными оказались гравюры Эдит Беринг, кстати говоря, удостоенной национальной премии, Генриха Освальда, Островера. Нашего воображения не хватает, чтобы воссоздать какой-либо образ из бесчисленных черных штрихов, разбегающихся во всех направлениях, причудливых переплетений и геометрических сумбуров.
Так же разнообразен и по тематике и по исполнению зал скульптуры. Однако здесь абстракция подавила все «живое». Как шедевр ваяния посетителям демонстрируется «Персей» — нелепое сооружение из проволоки, отдаленно напоминающее скелет человека. Бесстрашный победитель Медузы Горгоны ужаснулся бы, увидев, во что его превратило лихорадочное воображение скульптора-конструктивиста. Нам трудно согласиться со столь уродливым восприятием действительности, а великолепие творения Бенвенуто Челлини[23] не смогут заслонить никакие модные «исты».
Но различие взглядов на искусство нисколько не ослабило обаяния хозяйки и теплоты оказанного нам приема. И мы покинули музей с надеждой, чтобы горячее желание сеньоры Кордес посетить Советский Союз исполнилось как можно скорее.
А ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ДИДИ?
Вы не видели Маракана? О, значит вы еще ничего не видели. Маракана — это грандиозно. Это величайший в мире стадион. Быть в Рио и не посетить Маракана — это непостижимо! Наш новый знакомый — сеньор Альварес Оливейра страшно экспансивен. Он бурно жестикулирует и, мешая английские и немецкие слова с португальскими, после каждого «О, самое большое. О, самое замечательное» хватается большим и указательным пальцем за мочку правого уха. Этот жест у бразильцев обозначает что-то вроде нашего «на большой палец».
А знаете ли вы Диди?
Его восторгам нет конца, когда мы начинаем перечислять фамилии бразильских футбольных звезд. Но когда один из нас говорит, что видел футбольный матч «Динамо» — «Васко да Гама», сеньор Оливейра не выдерживает и, повернувшись к тесно обступившим жителям Рио, начинает быстро говорить по-португальски. Мы не понимаем ни слова из его рассказа, но судя по тому, что улыбки слушателей становятся еще шире, а похлопывания по нашим плечам еще энергичнее, кариоки очень довольны нашими футбольными познаниями.
Сеньор Оливейра снова переходит на англо-немецкий:
— Я очень сожалею, сеньоры, что сейчас зима и футбольный сезон еще не начался, но право, вы должны приехать к нам в январе, когда борьба разгорится. Вы не пожалеете об этом. Нигде в мире так не любят футбол, как в Бразилии. Я вам скажу по секрету, если бы началась война и в этот же день назначили интересный футбольный матч, армия осталась без солдат: все бы ушли на стадион, — Оливейра заразительно хохочет. — Вы понимаете, амигос?! Нет, вы обязательно должны посетить Maракана!
— Но ведь сейчас стадион закрыт для посетителей.
— Для вас, амигос, откроют любые ворота. Кариоки знают, что такое гостеприимство.
Мы осторожно намекаем, что трехдневный плен на рейде мало чем напоминает гостеприимство.
— О амигос, это же политика! Не обращайте внимания, вы знаете, что сказал наш президент Кубичек?
Оливейра извлекает из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо газету. Это «Диарио Кариока» (Ежедневная газета Рио) от третьего июня. Он открывает первую страницу и, быстро отыскав нужную статью, тычет в нее пальцем.
— Я вам сейчас переведу: «Никому не дано права запрещать знакомиться с прекраснейшим в мире городом. Было бы серьезной ошибкой нашего христианского и демократического порядка, отличающегося также большим гостеприимством, запретить русским морякам и ученым познакомиться с красотами Рио и познать либеральную душу бразильского народа».
Он прервал чтение и, бросив взгляд на часы, заторопился.
— Мне очень жаль, сеньоры, что я не могу проводить вас на стадион, но, что поделаешь, пора на службу.
Он огорченно вздохнул.
— Желаю вам посмотреть как можно больше! Но, главное, не забудьте про Маракана!
Мы благодарим за внимание и, разыскав в карманах значок с красным флажком и надписью Москва, чудом уцелевший после вчерашнего налета на сувениры в порту, торжественно вручаем сеньору Альваресу. Он прикалывает его к лацкану пиджака, но затем, покачав головой, осторожно отстегивает и, бережно завернув в носовой платок, прячет в карман.
— Запрещено? Политика?
— Нет, что вы, амигос, это не политика, это предосторожность. Если мои друзья увидят этот замечательный сувенир, я потеряю его вместе с лацканом пиджака. Адиос, сеньоры, — он машет на прощание рукой и скрывается в толпе.
