лицом женского пола… то в этой области он полностью преуспел.
— Никогда в жизни, — говорю я, не обращаясь ни к кому конкретно, — не видал я ничего более жестокого и ужасного…
Хэнк не шевелится, а Джо Бен отвечает:
— Просто драка, обычный кулачный бой, и Хэнк вздул парня.
— Нет. Я видел кулачные бои. Это другое… — Я умолкаю, пытаясь проветрить мозги, чтобы выразить свои ощущения. После драки я выпил больше, чем собирался, чтобы поскорее стереть из памяти увиденное. — Это было как… Когда этот парень бросил его через стул, Хэнк как будто с ума сошел, взбесился!
— Биг — здоровый парень, Леланд. И Хэнку нужно было собраться с силами, чтобы завалить его…
— Взбесился! …как какое-то животное! — нет, надо было еще больше надраться.
Машина трясется в ночи. Джо Бен спокойно смотрит вперед. Хэнк приваливается к плечу Ли: вероятно, спит. Ли смотрит на черные набухшие тучи, плывущие над головой, снова прокручивая в голове все происшедшее, и жалеет, что не провел весь день дома в постели.
Джо Бен останавливает машину за гаражом на гравии, чтобы было ближе нести Хэнка к лодке. Хэнк что-то бормочет и стонет. На причале перед домом он даже сам встает на ноги, покачиваясь, отгоняет свору и доходит до конца мостков. Там он зажигает спичку и склоняется над черной маслянистой водой, проверяя, до какой отметки она поднялась.
— Не сегодня, Хэнк, — берет его под локоть Джо. — Давай ее оставим на сегодня…
— Нет, нет, Джоби… начинается дождь. Ты же знаешь, надо все время следить. Цена — вечное бдение. — Он прикрывает дрожащий спичечный огонек ладонями и наклоняется ближе к темной отметине, обозначающей уровень воды. — А-а. Всего на два дюйма по сравнению с прошлым вечером. Ну, мы у Христа за пазухой, парни. Пошли.
Поддерживая под руки, они ведут его вверх по склону, а он брыкается и кричит на обезумевших от счастья гончих…
Старый лесоруб заваливается в постель, даже не сняв мокрой одежды. Он слышит звук дождя на своей крыше — словно кто-то забивает тоненькие гвоздики в гнилое дерево. Начался, хорошо. Теперь он будет идти шесть месяцев.
Индеанка Дженни вспоминает предсказание и воспринимает дождь как знамение, но прежде чем ей удается вспомнить свое предсказание целиком или понять смысл знамения, она проваливается в глубокий сон…
В холодной комнате в конце извилистого коридора, окутанный застаревшими запахами пота, грибка, мазей и перегара, скрежеща сквозь сон двумя своими зубами, лежит Генри. Потревоженный лаем, он кряхтит и ворочается, стараясь не упустить сон, отгоняющий боль, которая сегодня целый день, как прибой, накатывает на его одеревеневшее тело. Он упрямо отказывается принимать прописанное врачом снотворное: «Замутняет взор» — и порой не спит по целым неделям. Он кряхтит и ругается в полудреме, которая и не сон, и не бодрствование.
— Черт побери, черт, — шепчет он. — Дьявол разбери ее, — говорит он.
Лай прекращается, и Генри утихает под своим зеленым одеялом, замирает, как поваленное дерево, постепенно покрывающееся мхом…
Джо Бен стоит один в своей комнате, прикидывая, переночевать здесь или вернуться к Джэн и детям; напряженная нерешительность искажает его лицо. Ему очень хочется, чтобы кто-нибудь дал ему совет в этом сложном вопросе.
Тыквенный фонарь стоит на комоде, утонув в луже чистого густого воска. Он смотрит своими прорезанными глазами на мучения Джо и ухмыляется, как счастливый пьяница, уже утомленный весельем, но еще не окончательно вырубившийся; если у тыквы и есть для него совет, то она так набралась, что дать его все равно не может.
Ли ложится, теша себя надеждой, что не заболеет. Последние три недели его жизни, как на карусели, галопом проносятся перед его глазами. «Головокружение, — диагностирует он, — послетравное похмелье». Каждая деталь, порез, царапина, волдырь проплывают перед ним, словно выточенные из дерева. Проходят, как деревянная кавалерия. А он лежит в полусне в центре этой карусели, раздумывая, какого скакуна выбрать. И после нескольких минут внимательнейшего осмотра выбирает: «Эту!» — стройную кобылицу с подтянутыми боками, волооким взглядом и летящей золотой гривой — и, наклонившись, шепчет ей в ухо: «Ты бы видела его… как первобытное животное… жестокое и прекрасное одновременно».
В другом конце коридора на деревянном стуле босой и без рубашки сидит Хэнк, тяжело дыша забитым спекшейся кровью носом. Вив промывает его раны ватой, смоченной в спирте. При каждом прикосновении холодной ватки он подскакивает, вертится и хихикает, и по его щекам бегут кровавые слезы, которые Вив тут же утирает.
— Знаю, милый, знаю, — повторяет она, водя своими пальчиками по его рукам, — знаю, — лаская и гладя его, пока слезы не иссякают и Хэнк, покачиваясь, не поднимает голову. Он тупо оглядывается, потом взгляд его проясняется, и он хлопает себя по животу.
— Ну-ка, — ухмыляется он, — посмотри-ка, кто это у нас здесь. — Он распускает ремень и начинает расстегивать пуговицы своими распухшими пальцами. Вив смотрит, сгорая от желания прийти на помощь этим разбитым пьяным пальцам. — Боюсь, я немного перебрал, Джо Бен сказал тебе? Пришлось снова вышибать мозги из Бигги Ньютона. О Господи! — Он роняет брюки и падает в постель. — Прости, милая, если я доставил тебе беспокойство…
Она улыбается:
— Не говори глупостей, — и встряхивает головой. Волосы рассыпаются, и она закусывает прядь губами. Вив стоит, нежно глядя на Хэнка, наблюдая, как от сна сглаживаются у него линии скул, расслабляются плотно сжатые губы, пока все лицо Хэнка Стампера полностью не заменяется чьим-то другим, любимым и давно потерянным лицом человека, в которого она когда-то влюбилась, которого впервые увидела лежащим в крови без сознания в камере своего дядюшки, — усталое, нежное и очень детское лицо.
Она смахивает с лица надоедливые волосы и наклоняется ближе к спящему незнакомцу.
— Привет, любимый, — шепчет Вив, как девочка своей кукле, когда она не хочет, чтобы ее слышали, так как уже выросла из этих детских глупостей… — Знаешь, я сегодня пыталась вспомнить слова старой колыбельной и не смогла. Там такие слова: «Выше-выше, на макушке неба в сонном царстве кто живет? Сойка синяя так ткет…» — а дальше я не помню. А ты? А ты?
Ответом ей лишь тяжелое дыхание. Она закрывает глаза и прижимает пальцы к векам, пока тьму не начинают пронизывать искры, но ложбинка у нее под ложечкой так и остается пустой и холодной. Она нажимает сильнее, пока глазные яблоки не пронизывает боль, и еще сильнее…
А Хэнку тем временем снится, что он первый в классе, и никто не пытается оспорить его
