первенство, никто не старается спихнуть его оттуда, и никто, кроме него самого, даже не подозревает, что он — первый.
Эксцентричный диабетик — бывший профессор анатомии, а ныне владелец странной лавки раритетов, расположенной на прибрежном шоссе неподалеку от Ридспорта, — вместо запрещенных спиртных напитков употребляет серовато-синенькие, трупно-голубенькие ягодки, которые собирает в жутких тенистых зарослях, окружающих его магазинчик…
«Коктейль из белладонны, — успокаивает он своих взволнованных друзей, употребляющих пиво. — Для кого-то яд, для кого-то — кайф».
Тедди, владелец «Пенька» и по совместительству бармен, может, и поспорил бы с экс-профессором о вкусах, зато первым в Ваконде согласился бы с его основополагающим принципом. Ибо самые суровые дни обитателей города становились для Тедди самыми благодатными, самые темные вечера — самыми яркими. Разочарование толпы в вечер Хэллоуина поглотило выпивки гораздо больше, чем если бы Биг Ньютон оторвал голову Хэнку Стамперу… И точно так же дождь, принесший на следующее утро потоки отчаяния забастовщикам, для Тедди звучал звонкой радостной капелью.
Совсем другие реакции вызвал дождь у Флойда Ивенрайта. «Боже, Боже, Боже мой!» В воскресенье он проснулся поздно, с тяжелым похмельем, с опаской размышляя о влиянии вчерашнего пива на собственный желудок. «Вы только взгляните — вот и он. Грязный сукин дождь! А что это такое мне снилось? Что-то ужасное…»
— В этой земле человек гниет как труп, — так отозвался на дождь Джонатан Дрэгер, выглянув из окна гостиницы на Главной улице и увидев бегущие по ней черные потоки воды в дюйм глубиной.
— Дождь, — только и вымолвил Тедди, глядя сквозь кружевные занавески на низвергающиеся небеса. — Дождь.
Всю бурную ночь катились тучи с океана — они двигались угрюмыми толпами, разъяренные столь долгим вынужденным ожиданием, полные мрачной решимости с лихвой расквитаться за упущенное время. По ходу проливаясь дождем, они плыли над пляжами и городом, двигаясь к фермам и холмам, и наконец начинали громоздиться вдоль стены прибрежных гор, по инерции тяжело вползая друг на друга. Всю ночь напролет. Некоторым удавалось перевалить через горные хребты, и они, перегруженные дождем, обрушивались в долину Вилламетт, но большинство, вся эта груда, собранная и пригнанная сюда с далеких океанских просторов, грузно откатывалась назад, навстречу новым хлопьям туч. И, сталкиваясь, они взрывались и обрушивались на город.
Гарнизоны осоки, пикетирующие подножия дюн, были наголову разбиты авангардом туч и теперь лежали поверженные; упавшие зеленые стрелы травы лишь указывали направление обрушившейся на них атаки, но к серому рассвету все уже было закончено.
К рассвету с дюн в океан бежали потоки воды, дочиста смывая с пляжей весь летний мусор.
Кучки прибрежных деревьев гнулись под порывами ветра, дующего с океана, — рощицы задушенных кедров и елей, скрючившихся и парализованных ужасом, застыли, словно увидев в свете молнии страшный лик Медузы Горгоны. К полудню этого первого ноябрьского дня маленькие короткохвостые мыши, обитавшие в корнях этих деревьев, повылазив из своих нор, впервые на памяти местных жителей, начали Великий Исход к Востоку, к возвышенности, опасаясь, что такой потоп почти наверняка зальет их жилища…
— Боже, Боже мой, мыши уходят из своих нор. Что-то нас ждет дальше, — так отнесся Ивенрайт к этой миграции.
— Грызуны перебираются зимовать на городские помойки, — задумчиво определил Дрэгер и записал в свою записную книжку: «Человек Познается по Мышам, Кормящимся у Него».
— Пожалуй, в это воскресенье лучше пораньше открыть, — решает Тедди и спешит в ванную взглянуть в зеркало, надо ли побриться.
У причала старые скандинавские рыбаки смотрят на перекатывающиеся над головами черные тучи и укрепляют лодки дополнительными перлинями. Индеанка Дженни в своей хижине, растопив на плите смолу, воск и старый гребешок, замазывает потеки на потолке, заталкивая эту клейкую массу в трещины и дыры своим широким заскорузлым пальцем и напевая что-то невнятное под одинокое дребезжание дождя.
Люди на Главной улице перебегают из укрытия в укрытие, с опущенными головами минуя лужи и изрыгающие фонтаны брызг водостоки. Движения их так же суетливы и безумны, как и у мышей, бегущих из своих нор; старейшие обитатели Ваконды, самые непоколебимые лесорубы, обычно гордые своим стоическим приятием любой погоды, — «Сколько ни льет, мне еще ни разу не удавалось вымокнуть по-настоящему», — ветераны, прославившиеся своей выносливостью к легендарным дождям прошлого, — даже они поколеблены внезапностью и яростной решительностью этого первого дождя.
— Льет, как моча из коровы, — делятся они своими соображениями друг с другом. — Как из десяти коров. Как из доброй сотни! — перекликаются они, перебегая из парадной в парадную.
— Говорят, такого еще не было, — заверяют они друг друга в «Пеньке», сидя за кружками с пивом. — Рекорд.
Однако к вечеру радио у Тедди сообщило о количестве выпавших осадков. «Четыре дюйма с полуночи». Ничего необычного в этом вовсе не было. «Всего четыре дюйма? Это, конечно, тоже немало, но если судить по тому, как он льет, можно было бы ожидать не четыре, а целую сотню!»
— Всего лишь четыре дюйма, — саркастически замечает про себя Тедди, — каких-то крохотных четыре дюйма.
— Я думаю, это ошибка, — задумчиво отмечает Ивенрайт. — Откуда эти ослы из береговой охраны берут такую чушь? Не иначе, как с потолка. Суки! Да в канаве за моим домом вода уже к полудню поднялась на фут! И почему эти ослы считают, что умеют измерять уровень воды лучше других?
«Четыре дюйма дождевой воды, — притворно улыбается Тедди, — и страх, прятавшийся все лето, сегодня вырвется и расцветет. — Он бесшумно плавает по сумрачным закоулкам бара, как толстенький водяной паучок, в белом переднике и рубашке, черных брючках и остроносых ботиночках. — …Расцветет всеми своими красками и причудливыми формами — укрепляя свою паутину подобострастной услужливостью. — Но все его оттенки и все формы произрастают из одного и того же семени страха… — Его маленький темный ротик раздвинут в привычной улыбке, черные глазки подмечают все происходящее в его владениях: вот кто-то теребит кнопку возврата монет на музыкальном автомате, троица в глубине гасит о стол сигареты, походки тяжелеют, языки ворочаются все с большим трудом… все видит, кроме поверхности стойки да ряда стаканов, которые неустанно протирает. — И семя это есть во всех нас. Оно во мне, и во Флойде Ивенрайте, и в Лесе Гиббонсе. Но я отличаюсь от них. Я знаю, что его цветение не вызвано дождем. Его цветение вызывает лишь глупость. А местная почва хорошо удобрена глупостью».
Тедди считает себя специалистом по страху и глупости; он много лет изучал их, никогда не испытывая недостатка в подопытных экземплярах. Он переводит взгляд на Джонатана Дрэгера
