Приходилось Ежову отбиваться и от попыток приписать ему те или иные преступления в дополнение к тем, которые он уже взял на себя. К примеру, при проведении очной ставки с бывшим начальником штатного управления Наркомата финансов СССР М. Б. Гришиным, последний обвинил Ежова в том, что тот давал ему вредительские задания по линии Наркомфина. На фоне всего того, в чем Ежов уже признался, это было сравнительно безобидное обвинение, но важен был принцип, и Ежов принялся старательно разоблачать все утверждения Гришина, подлавливая его на противоречиях. Полуторачасовое препирательство, как и в предыдущем случае, завершилось тем, что терпение следователя лопнуло, и он распорядился прекратить очную ставку.
К началу нового 1940 года следствие, получив ответы почти на все интересовавшие его вопросы, вело уже дело к завершению. Однако 8 января 1940 года, когда оставалось провести несколько последних допросов, после чего можно было передавать дело в суд, Ежов, словно предчувствуя приближающийся финал и желая хотя бы ненадолго его отсрочить, неожиданно заболел. Медицинское освидетельствование обнаружило у него крупозное воспаление легких, и после нескольких дней безуспешных попыток справиться с болезнью на месте высокопоставленный узник был переведен для лечения в санитарную часть Бутырской тюрьмы.
Врачи сделали все от них зависящее и в конце января вернули Ежова в распоряжение чекистов. 31 января состоялся последний допрос, и уже на следующий день заместитель начальника Следственной части НКВД СССР А. А. Эсаулов составил протокол об окончании следствия. Ежову были предъявлены для ознакомления 12 томов его уголовного дела, просмотрев которые он заявил, что подтверждает все показания, данные им на предварительном следствии, и никаких добавлений к ним не имеет.
Направленное 1 февраля 1940 года в Прокуратуру ССОР обвинительное заключение было там в тот же день рассмотрено и передано в Военную коллегию Верховного Суда СССР. 2 февраля состоялось предварительное заседание Военной коллегии, которая постановила согласиться с обвинительным заключением и принять дело к производству, рассмотрев его в соответствии с тогдашней практикой в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей.
В тот же день Ежова, помещенного в преддверии суда в Лефортовскую тюрьму, посетил Л. П. Берия, решивший, видимо, проверить готовность своего предшественника вести себя «правильно» теперь уже и в суде. Однако его ждал неприятный сюрприз. Ежов, на протяжении десяти месяцев послушно исполнявший навязанную ему роль, увидев Берию, принялся вдруг объяснять, что не является и никогда не являлся контрреволюционером, шпионом, террористом и т. д. и что все признания, сделанные им на предварительном следствии, — стопроцентный вымысел.
По-видимому, понимая, что после формальной процедуры суда шансов остаться в живых у него уже не будет, Ежов решил отсрочить судебное заседание, рассчитывая, что человека, отказавшегося от своих показаний, не решатся вывести на суд. А любая задержка по такому крупному делу могла бы привлечь внимание Сталина, который, узнав, что происходит, возможно, прислал бы какого-то своего представителя, чтобы разобраться в создавшейся ситуации. И тогда появилась бы, наконец, возможность донести до вождя правду о том, как и почему его верный ученик и соратник вынужден был оклеветать себя.
Однако планам Ежова, если таковые существовали, не суждено было сбыться. Берия не счел нужным откладывать судебное заседание. Он лишь попытался успокоить Ежова, заявив, что, если тот подтвердит свои признания, сделанные на предварительном следствии, то жизнь ему будет сохранена. Ежов, и сам не раз дававший в прошлом подобные обещания, хорошо знал им цену. Однако он сделал вид, что слова Берии его убедили и что он готов отказаться от своих попыток играть не по правилам. Шансов выкарабкаться теперь почти не оставалось, но Ежов решил бороться до конца, и раз уж жизнь спасти не удается, то использовать предстоящее выступление в суде хотя бы для того, чтобы сохранить в глазах Сталина и всей партии свое честное имя.
Глава 39
«Прошу расстрелять меня спокойно, без мучений»
Заседание Военной коллегии 3 февраля 1940 года, посвященное рассмотрению дела Н. И. Ежова, началось, как и положено, с рутинных процедур. Выяснив, что подсудимый получил копию обвинительного заключения, ознакомился с ним, не имеет по этому поводу никаких вопросов и не заявляет отвода составу суда, председательствующий В. В. Ульрих спросил Ежова, признает ли он себя виновным. В ответ на это Ежов, как следует из протокола судебного заседания, заявил, что в тех преступлениях, которые перечислены в обвинительном заключении, он признать себя виновным не может, так как это будет против его совести и обманом партии.
Тогда был оглашен протокол об окончании следствия, в котором Ежов собственноручной подписью подтверждал достоверность своих показаний. Ежов заявил, что на тот момент он от этих показаний не отказывался, а сейчас отказывается. Ни с какими разведками он связи не имел, никакого теракта на Красной площади 7 ноября 1938 г. не готовил и никакой заговорщицкой деятельностью никогда не занимался.
Пришлось суду, отступив от своего первоначального намерения обойтись без свидетелей, вызвать в зал заседания одного из них — бывшего заместителя Ежова М. П. Фриновского. В тот день он тоже должен был предстать перед судом и находился, вероятно, где-то поблизости[121].
Фриновский заявил, что вскоре после назначения на должность наркома внутренних дел Ежов втянул его в созданную им в НКВД заговорщицкую Организацию. Сначала они сколько могли укрывали от разоблачения участников «правотроцкистского блока», а в конце 1937 г. приступили к созданию внутри НКВД террористической группы. Кроме того, Фриновский упомянул о фальсификации, в соответствии с указаниями Ежова, так называемого ртутного отравления, об убийстве по приказу Ежова начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД А. А. Слуцкого и об отравлении Ежовым своей жены.
В ответ на вопросы председательствующего В. В. Ульриха Ежов назвал все сказанное Фриновским злостной клеветой. Жену свою он не отравлял и люминал ей не посылал, а в отношении Слуцкого имел от «директивных органов» указание не арестовывать его, а устранить другим путем, «так как иначе бы вся наша зарубежная разведка разбежалась». Устранение Слуцкого диктовалось, по словам Ежова, тем, что на него имелись очень веские показания бывшего заместителя наркома внутренних дел Я. С. Агранова.
В антисоветском заговоре вместе с Фриновским, продолжал Ежов, он не состоял. Евдокимов, Дагин и другие лица, которых он назвал в своих показаниях как участников заговора, на самом деле таковыми не являлись, во всяком случае ему об этом ничего не известно.
Вслед за тем Ежов опроверг и остальные «факты» своей преступной деятельности, которые, по его словам, он вынужден был под угрозой избиений придумывать в ходе допросов.
На этом председательствующий объявил судебное заседание законченным и предоставил подсудимому последнее слово. В своем выступлении Ежов, в частности, сказал:
«Я долго думал, как я пойду на суд, как должен буду вести себя на суде, и пришел к убеждению, что единственная возможность и зацепка за жизнь — это рассказать все правдиво и по-честному.
Вчера еще в беседе с Берия он мне сказал: «Не думай, что тебя обязательно расстреляют. Если ты сознаешься и расскажешь все по-честному, тебе жизнь будет сохранена». После этого разговора с Берия я решил, лучше смерть, но уйти из жизни честным и рассказать перед судом только действительную правду…
Я в течение 25 лет своей партийной жизни честно боролся с врагами и уничтожал врагов. У меня есть такие преступления, за которые меня можно и расстрелять, и я о них скажу после [этого своего обещания Ежов так и не выполнил], но тех преступлений, которые мне вменены обвинительным заключением по моему делу, я не совершал, и я в них не повинен»{490}.
Затем Ежов продолжил на конкретных примерах опровергать свои показания, данные на предварительном следствии. Конечно, большая часть этих опровержений носила голословный характер, но были и такие, которые при желании можно было проверить с помощью объективных данных. Так, отрицая свою связь с военным атташе Германии в Москве генералом Э. Кёстрингом[122], Ежов сообщил, что по его поручению за всеми немцами и их машинами было установлено наблюдение, и если бы он встречался с Кёстрингом, то слежку за ним пришлось бы на это время приостанавливать, а этого не делалось, что может быть подтверждено документами, хранящимися в Отделе охраны ГУГБ НКВД.
Никакого чиновника министерства хозяйства Германии по фамилии Артнау, который будто бы завербовал его во время пребывания советской делегации на сельскохозяйственной выставке в Кенигсберге в 1930 г., в природе не существует, продолжал Ежов. В этом легко убедиться по соответствующим справочникам.
