не разговаривать.
К северо-востоку от меня возвышались три шпиля, давшие городу его прозвище[180]: Серых Братьев, Святой Троицы и Святого Михаила. Церкви Святого Михаила и Святой Троицы были разрушены предыдущими бомбежками, и почти весь центр города лежал в руинах. Впервые услышав о бомбардировке Ковентри век назад по своему личному времени, я подумала, что бомбить исторический город способны только такие звери, как нацисты. Теперь, хотя преуменьшить злодеяния нацистов и заглушить смрад их газовых камер невозможно, я знаю, что бомбардировка Ковентри велась не просто ради Schreklichkeit[181]: Ковентри был важным промышленным центром Англии, таким же как Питтсбург в Америке, а не тем буколическим городком, который я себе представляла. Так что, если сегодня судьба будет к нам благосклонна, мы не только уничтожим большинство тяжелых бомбардировщиков люфтваффе, но и спасем жизнь многочисленным рабочим, не менее важным для победы, чем храбрые солдаты.
За моей спиной Хейзел-Гвен занималась проверкой связи:
– Кровь, я Конь Годивы. Как слышишь меня?
– Конь, я Кровь. Слышу тебя.
Этой ночью мы будем пользоваться уникальной сетью связи (в которой я даже не пыталась разобраться – я инженер по пеленкам и кухонный химик, а электрона сроду не видела) в сочетании с еще более поразительной пространственно-временной техникой.
Снаружи задняя стена перевязочного пункта представляла собой штабель мешков с песком. Изнутри эта стена была завешена занавеской – предполагалось, что там кладовая, но на самом деле там находилось двое пространственно-временных ворот: одни вели в 4276 год и в учебную клинику Бундока, а другие – обратно, так что персонал и пациенты могли циркулировать вперед и назад, не создавая пробок. На бундокском конце еще одна пара ворот сообщалась с Веулой – чтобы направлять более трудные случаи на лечение туда, в иное измерение времени, а потом возвращать в Ковентри.
Подобная этой, но несколько отличающаяся от нее пара ворот служила отряду Гретхен. Она со своими девушками и отцом Шульцем ждала в одиннадцатом веке внутри монастырской башни. Ворота, ведущие в двадцатый век, сработают только тогда, когда здесь завоют сирены и Хейзел-Гвен сообщит об этом Гретхен.
Хейзел-Гвен могла вести переговоры с двадцатым, сорок четвертым и одиннадцатым веками поочередно или одновременно, пользуясь горловым микрофоном, подъязычными переключателями и встроенной в тело антенной, находясь по любую сторону ворот.
Кроме того, она держала связь еще и с Зебом и Дити Картерами, которые на борту «Гэй Обманщицы» висели в тридцати тысячах футов над Ла-Маншем, недосягаемые ни для бомбардировщиков, ни для «мессершмиттов» и «фоккеров», ни для зениток того времени. «Обманщица» согласилась там находиться лишь в том случае, если ей самой позволят выбрать нужную высоту. («Обманщица» – пацифистка, обладающая прискорбным, по ее мнению, боевым опытом.) Однако она ручалась, что и на той высоте засечет, как поднимаются в воздух и формируются соединения «хенкелей», гораздо раньше, чем британские береговые радары.
После учений в «потемкинской деревне», где мы прорабатывали все ранения, которые только могли прийти в голову, большинство медицинских бригад решено было оставить на бундокской стороне ворот. Раненых будут сортировать и «безнадежных» отправлять в Бундок, где таких случаев не существует – лишь бы мозг был жив и не слишком поврежден. Там будут работать доктора Иштар и Галахад во главе своих обычных команд (не обязательно добровольцев, ведь Ковентри они даже не увидят). После починки «безнадежных» отправят выздоравливать в Веулу на несколько дней или недель и еще до рассвета вернут в Ковентри. (Назавтра эти чудеса никто не сумеет объяснить. Но нас уже и след простынет.)
Каса и Пола, их жены, мои дочки Лаз и Лор, назначили таскать носилки – транспортировать тяжелораненых из Ковентри в Бундок.
Мы предположили, что большое количество слишком хорошо оснащенных медиков, возникших как из-под земли при звуке сирен, только насторожит моего отца и он учует, что дело здесь нечисто. Но когда раненые начнут поступать, ему уже будет не до того.
Джубал и Джиллиан, дежурная бригада, пройдут в ворота в случае необходимости. Дагмар войдет, как только Дити на «Гэй Обманщице» сообщит, что бомбардировщики поднялись в воздух, – ей надо представиться доктору Джонсону сразу, как он появится. Когда завоют сирены, войдем мы с Лазарусом в масках и халатах – он врач, а я сестра. Я могу быть и врачом, но как операционная сестра не в пример ценнее – у меня больше практики. Предполагалось, что мы втроем завершим операцию: похитим отца, протащим его через ворота, а в Бундоке все ему объясним – в том числе то, что его могут омолодить, обучить новейшим достижениям медицины и вернуть в Ковентри того же восьмого апреля сорок первого года, если он будет настаивать. Если ему уж очень захочется.
Но я надеялась, что к тому времени отец с помощью Тамары осознает, что возвращаться на Битву за Британию – чистейшее донкихотство, поскольку эта битва уже выиграна два тысячелетия назад.
Тамара – мое секретное оружие. Благодаря чудесному стечению событий я все же стала женой своего любовника со звезд… то есть своего сына, как оказалось, к моему изумлению и великому счастью. А вдруг свершится еще одно чудо, и я стану женой единственного мужчины, которого любила всегда, целиком и без оговорок? Отец непременно женится на Тамаре, как сделал бы любой мужчина, дай ему только случай, – а уж Тамара устроит так, чтобы он женился и на мне. Я на нее надеялась.
А не получится – с меня более чем довольно будет и того, что отец жив.
Я вернулась через ворота в Бундок и тут услышала голос Хейзел-Гвен:
– Конь Годивы – всем постам. Дити сообщает, что бандиты в воздухе и строятся. Сирены прозвучат ориентировочно через восемьдесят минут. Подтвердите, как поняли.
Хейзел-Гвен стояла рядом со мной сразу за воротами, но ведь она не только передавала сообщение, а и проверяла связь, и мне тоже полагалось ответить. Мое переговорное оснащение было простым: микрофон – не внутренний, а прибинтованный к горлу, невидимые наушники и антенна под одеждой.
– Кровь-не-водица – Коню, – ответила я. – Вас поняла.
И услышала:
– Йомен – Коню, вас поняли. Восемьдесят минут. Час двадцать.
– Кровь – Коню, – сказала я. – Я слышу Гретхен. Так и надо?
Хейзел-Гвен отключила микрофон и сказала мне:
– Нет, ты не должна ее слышать, пока вы обе не окажетесь в тысяча девятьсот сорок первом году. Мо, будь добра, выйди опять в Ковентри, чтобы проверить еще раз.
Я вышла – теперь связь между мной и Хейзел-Гвен, между сорок четвертым и двадцатым веком, работала нормально, но Гретхен я больше не слышала, как и полагалось. Тогда я вернулась в Бундок надеть халат и маску. При переходе был момент, когда что-то как будто вцеплялось в твою одежду
