Тереза стояла, чувствуя холод отчаяния. Бедный Даллас! Как же так, почему с ним случилось такое? И что ей теперь делать? Она подумала о пяти фунтах, которые он когда-то достал для нее: сейчас она не могла вернуть ему этих денег, нет, не могла! Ей стало жутко. Какой он, как выглядит? Как ей все это выдержать, перенести? Может, не ходить?
Ноги не несли ее к дому, но совесть заставляла идти.
Она пошла, от страха так и не придумав, что говорить и как себя вести.
В первой комнате никого не было. Дверь во вторую была приоткрыта: Тереза подкралась на цыпочках и заглянула туда.
На кровати лежал человек, укрытый почти до самого подбородка. Окна были занавешены, и в полумраке Тереза не могла разглядеть его лица.
— Даллас! — тихо позвала она. — Это ты?
Потом вошла. Да, это был Даллас, он открыл глаза и смотрел на нее. Его лицо не было изуродовано, хотя он похудел и казался очень усталым, бессильным, лишенным всякой энергии и огня.
— Тереза…— медленно произнес он. — Входи. — Он, казалось, совсем не удивился.
Она подошла и немного погодя села на стул. Рядом стоял столик с лекарствами, водой и какими-то мелкими предметами. Стены были голыми, выкрашенными в зеленовато-серый цвет, на полу лежал выцветший лоскутный коврик. Больше в комнатке ничего не было. Господи, каково же лежать весь день, глядя на эти стены?!
Даллас смотрел на Терезу. — «Зачем она пришла? Совсем не изменилась, все такая же худенькая, хрупкая, но одета лучше и держится иначе. Значит, у нее все хорошо? Может, она вышла замуж? Нет, в таком случае она, наверное, не пришла бы. Даллас внимательно посмотрел в лицо сидящей перед ним женщины — она не выглядела ни спокойной, ни счастливой».
Тереза сложила руки на коленях.
— Даллас! Что же такое случилось?
— Я попал в руки бандитов, меня избили… Что было дальше — не помню, я очнулся уже в Сиднее, в больнице. Не знаю, в чем причина, но я не могу двигаться, не могу ходить, — он говорил спокойно.
— И ничего нельзя сделать?
— Врач говорит — ничего.
Ее глаза против воли наполнились слезами.
— О, Далей! Я не могу поверить…
— Я тоже сначала не мог, мне казалось, стоит захотеть, я встану и пойду. Не плачь, Тереза. Спасибо, что пришла меня навестить.
— Я пришла бы раньше, просто не знала, что ты дома.
— Конечно, — сказал он и замолчал. Потом спросил:— А как ты? Как жила все это время?
— Нормально. — Подумала немного и добавила: — Не могу сказать, что счастливо.
Счастье? Даллас тайком вздохнул. Раньше ему казалось, чтобы стать счастливым, нужно иметь так много! А теперь? Теперь он был бы счастлив, если бы смог передвигаться на костылях.
Все в мире относительно, и представление человека о собственном счастье меняется в зависимости от его состояния в конкретный период жизни. Но его, Далласа Шелдона, ждет только одно, до самой смерти без всяких перемен. Если бы он мог приспособиться к этой жизни, к такой жизни, и находить в ней хоть какой-нибудь смысл!
На мгновение Даллас закрыл глаза. В последнее время ему часто снился один и тот же мучительный сон. Будто он бежит по берегу лазурного моря светлым солнечным утром. В чистом небе кружатся чайки, и колючие брызги волн обжигают лицо. Свежий ветер мчится следом, и Даллас ощущает легкость тела и одновременно его вес, бег все ускоряется, ноги мягко пружинят, он испытывает невероятное наслаждение от движения. Потом подпрыгивает, отрывается от земли и летит, и не падает, и видит перед собой огромный радостный мир.
А потом он просыпался и видел комнату, четыре стены и свое неподвижное тело, пленником которого был. Иногда ему хотелось пошевелиться, до ужаса, до боли, до адских мучений души, он пытался и… не мог.
— А как твой сынишка?
— Барни? С ним все в порядке. Он любит всякие кораблики, мечтает стать моряком.
— Что ж, — сказал Даллас, — ему можно только позавидовать. У него все впереди. А ты чем занимаешься, Тереза?
— Делаю шляпки.
— Шляпки? — В глазах Далласа появился интерес и что-то очень доброе. Точно они с Терезой были маленькими детьми, которые говорят об игрушках. — Какие шляпки?
— Разные. Некоторые получаются очень элегантными!
— Правда? Надо же, ведь ты никогда не вращалась в обществе дам, которые их носят! Значит, у тебя есть способности, талант, так?
Тереза покраснела от удовольствия. Никто никогда ей такого не говорил.
— Не знаю! — произнесла она, заметно оживляясь. — Мне помогают наблюдения за окружающим миром, природой…
Когда она заговорила о своей работе, фантазиях, ее лицо стало мечтательным, напряженность исчезла, она улыбалась, и Далласу было радостно и больно видеть это.
Он тоже улыбнулся, хотя совсем не так, как раньше. Глаза его были печальны, их яркая зелень поблекла.
«Как странно, — подумала Тереза, — ему всего двадцать четыре года, но в жизни его уже наступила осень. Это ужасно — не иметь никаких надежд! И если Сильвия Шелдон умрет, Далласа отправят в богадельню…»
И невольно почувствовала стыд и одновременную радость от того, что имеет здоровье, способность бороться и веру в жизнь.
— Я рад, что ты справилась, — сказал Даллас, — сумела встать на ноги. Тебе есть чем гордиться.
— Да, — согласилась Тереза, — но я не всегда поступала честно. Мне случалось совершать плохие поступки. Обманывать, хитрить…
— Тебя мучает совесть?
— Нет, — призналась Тереза и добавила: — Но ты, наверное, осудил бы меня?
— Я не осуждаю. Ты одинокая женщина с маленьким ребенком: в чем тебя можно упрекнуть? Ты заботилась о себе и своем малыше и использовала те средства, которые позволяли тебе выжить. Не думаю, что ты делала что-то очень плохое. Потом я уверен: если б ты могла всегда поступать честно, то не ступила бы на путь лжи. Думаю, у тебя просто не было другого выхода.
Тереза облегченно вздохнула. Надо же, единственный человек, мнение которого ее сейчас волновало, не намерен ее судить!
Удивительно, но Даллас тот, рядом с кем становишься добрее, чище, с ним чувствуешь себя уверенно даже тогда, когда он сам беспомощнее грудного младенца!
Ей не пришло в голову, что Даллас способен проявить к ней больше снисхождения и чуткости, чем она к нему, даже если он лежит недвижимый и нуждается в постоянной опеке, а она здорова и твердо стоит на ногах, просто потому, что такова его душа, его совесть и чувства. Он всегда думал о тех, кто рядом, больше, чем о себе самом, признавал естественную слабость женщин и видел в них существ, нуждающихся в покровительстве и защите. Он умел любить и умел прощать.
— Ты правда так считаешь? — Даллас устало вздохнул.
— Конечно.
Он мог бы сказать Терезе, что убил человека тогда, в лесу, вонзил ему в грудь нож, но стоило ли? Да и был ли этот человек человеком?
