Чистенький, благообразный и аккуратный Людвиг в очередной раз вогнал кол в грудь Вольфгеру. Он в очередной раз приготовился к муке, надеясь на смерть, и вдруг палач наклонился к нему, ласково улыбнулся и сказал почему-то женским голосом: «Всем известно, что палачи — отменные костоправы, и сейчас тебе станет легче, мой любимый…»
И правда, каким-то чудом кол из рук палача исчез, живительный воздух хлынул в лёгкие. Он был ароматным и прохладным, он пах свежим полотняным бельём, лавандой, свечным воском и ещё чем-то невыразимо приятным. Вольфгер с наслаждением вдохнул этот воздух, закашлялся, лёгкие резануло новой болью, от которой он непроизвольно открыл глаза.
Мутное, расплывчатое пятно, возникшее перед глазами, постепенно обрело образ женщины, которую Вольфгер когда-то знал, но сейчас не мог вспомнить её имя. Женщина держала в руках свёрнутый в несколько раз кусок полотна, который она отжимала над тазиком.
Почувствовав взгляд Вольфгера, она ахнула, выронила полотно, прижала ладони к щёкам и вскрикнула:
— Карл, Карл, скорее, он пришёл в себя! Боги, вы вняли моим молитвам! Наконец-то… — и она заплакала. Вольфгер не понял, почему. Он был занят важнейшим делом: осматривал окружающую его крохотную часть мира и привыкал видеть, слышать и чувствовать. Это было очень трудно.
Потом над ним склонился ещё один человек, громадный, тоже смутно знакомый, и, изо всех сил стараясь говорить тихо, произнёс:
— Ваша милость, это я, Карл, вы узнаёте меня?
Вольфгер хотел ответить, что не узнаёт, пусть этот большой и страшный человек уйдёт и позовёт красивую и ласковую женщину, которая была рядом с ним раньше, но из горла у него вырвалось слабое сипение.
Карл исчез, его место заняла уже знакомая женщина. Она приподняла голову барона и стала ловко и осторожно поить его чем-то тёплым и невыразимо вкусным, пахнущим вином, мёдом и липовым цветом.
Вольфгер пил, вспоминая, как надо глотать, чтобы не захлёбываться. Он боялся, что женщина заберёт лекарство, но она, казалось, чувствовала его жажду и держала кубок, пока он не напился. Барон обессиленно уронил голову на подушку, ещё минуту смотрел на свою сиделку, потом вдруг вспомнил, что умеет улыбаться, растянул губы в болезненной гримасе и, утомлённый этой попыткой, провалился в беспамятство. Но это уже не был душный кошмар умирающего, это был обычный сон, содержание которого барон не смог вспомнить, проснувшись на рассвете следующего дня.
Началось его выздоровление.
* * *
Известие о том, что Вольфгер фон Экк пошёл на поправку, очень обрадовало обитателей замка Вартбург, Уте пришлось установить строгую очерёдность посещений, потому что Вольфгер от разговоров быстро уставал, и у него начинался лающий кашель. Кроме Уты у постели барона дежурили Алаэтэль и отец Иона, полностью оправившийся от раны. Бестолкового и шумного гнома до дежурств не допускали.
Берлепш заявил, что залог скорейшего выздоровления — полноценное питание, и под этим предлогом целыми днями пропадал на охоте, впрочем, в замке ему всё равно делать было нечего.
Рупрехт неожиданно оказался отменным поваром, и варил из болотной дичи наваристые бульоны, заправленные никому не известными травами, которые он возил в своём бездонном мешке. Постепенно в бульоны он стал добавлять кусочки мяса, и Ута терпеливо кормила Вольфгера с ложечки горячим, ароматным варевом. Потом в дело пошли свежий хлеб, овечий сыр, разбавленное красное вино и местное густое пиво.
Вскоре Вольфгер уже мог сидеть в кровати, а потом и бродить по комнате.
Когда Рупрехт заметил, что барон с трудом ходит, пошатываясь от слабости, он дёрнул себя за бороду, глубокомысленно пробурчал: «Угу!» и на два дня заперся в приведённой в порядок лаборатории, после чего торжественно преподнёс Вольфгеру лёгкую и необыкновенно прочную трость с костяной рукояткой, покрытой затейливой резьбой. В рукояти скрывался длинный стилет странной синеватой стали. Чтобы превратить безобидную с виду вещь в грозное оружие, нужно было особым образом нажать на два незаметных выступа. Вольфгер был в восторге от трости и не расставался с ней. Польщённый Рупрехт пообещал весной выковать Вольфгеру полный доспех тяжёлой панцирной пехоты гномов, который не пробьёт даже аркебузная пуля.
Приходил Лютер, принёс в подарок свой перевод Евангелия, и отец Иона в часы своего дежурства, уютно устроившись в кресле, негромким баском читал вслух. Барон в блаженной истоме выздоровления слушал, иногда проваливаясь в лёгкую, как кисея, дрёму, и древняя книга открывалась для него в новом, непривычном свете. Мёртвая, чужая латынь, выхолаживала смысл Библии, а теперь, когда она зазвучала на родном языке, её притчи обрели плоть и кровь, наполнились смыслом, и величественная драма жертвы Христа взволновала Вольфгера, как будто он узнал о ней впервые.
Иногда барон начинал спорить с отцом Ионой о прочитанном, но монах, щадя пока ещё хрупкое здоровье Вольфгера, уклонялся от дискуссии. Барон начинал сердиться, и тогда отец Иона бережно закрывал книгу и грозил уйти, если тот не успокоится. Дело заканчивалось кубком кислого местного вина, которое монах пил неразбавленным, а Вольфгер, кривясь и морщась, пополам с отваром, приготовленным Утой.
Так шёл день за днём. Подошёл к концу старый 1524 год, в сырых метелях, заносивших Вартбург снегом, ему на смену шёл новый, 1525 год.
Рождество встретили тихой, почти семейной вечеринкой в комнате Вольфгера, пили вино и пиво, ели жареную колбасу, гадали на картах. Ута и эльфийка надели свои лучшие наряды и украшения, а вот у мужчин праздничных одежд не нашлось.
Рупрехт взялся показывать карточные фокусы, проявляя при этом невероятную ловкость рук. Когда все отсмеялись, со своего места встала Алаэтэль, с задумчивой улыбкой по-особому сложила пальцы, и на столике, заставленном тарелками и кубками, внезапно появилась ониксовая ваза с рождественским букетом. Иллюзия была настолько полной, что все почувствовали тонкий, изумительный запах. Волшебные цветы простояли на столе весь вечер и исчезли только после того, как Рупрехт неосторожно дотронулся до одного из них.
Карл поставил на пол горящую свечу и пальцами показывал на стене тени зверей, птиц, людей и даже схватку двух медведей.
Вольфгер, лёжа на подушках, и не заметил, как уснул. Тогда гости, стараясь не шуметь, встали и на цыпочках вышли. Осталась только Ута. Она убрала остатки еды и погасила свечи. Потом выскользнула из платья, ёжась от холода, пробежала по каменным плитам, юркнула под одеяло, прижалась к барону, вздохнула и обняла его за плечи.
Вольфгер улыбнулся. Ему снилось, что он дома, и вместе с дедом, который, оказывается, вовсе не умер, приехал к волшебному озеру. За последним поворотом тропинки они увидели знакомую тёмную воду, россыпь камней на берегу, а на самом большом, плоском камне, на котором любил валяться маленький Вольфгер, сидит ундина, улыбается и показывает ему на место рядом с собой. Девушка обнажена, её тело скрывают только роскошные волосы. Путаясь в стременах, Вольфгер спрыгивает с коня и бежит навстречу своей мечте. Ундина весело смеётся, закинув голову, обнимает Вольфгера, целует его, и вот она уже невеста в роскошном свадебном платье и в фате, скрывающей лицо. Поверх фаты надет тонкий золотой обруч с сияющим драгоценным камнем. Вольфгер откидывает покрывало с лица девушки и видит, что ундина — это Ута. Он счастливо смеётся, потому что мечта и реальность слились воедино, целует свою невесту, и вот они уже в брачном покое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
