видимо, доставляло удовольствие дразнить инженера.
– У них что же, других дел нету? Могли бы и спросить: нужны ли они нам.
Каждому было ясно, что геологоразведка без необходимости не приедет – не время для прогулок – и уж тем более без вызова. Деваться директору было некуда.
– Нужны, вот и вызвал, – ответил он коротко.
– Вызвали? Когда же это, не помню.
– В марте еще. Не хотел тебя беспокоить, дергать по мелочам.
Он имел в виду болезнь Натальи, смерть, похороны… Объяснение хотя и неискреннее – Левенков это видел, – но внешне правдоподобное.
– И какая нужда в разведке? До леса еще далеко – лет на пять хватит.
– Надо же нам когда-то определить свои запасы. Пускай посверлят землю, составят карты. Говорят, были эти карты, да в войну утеряны. Чего же мы вслепую, как кроты… Не видно перспективы, та-аскать, – улыбнулся он, отбив пальцами по столу дробь, словно подчеркивая несерьезность всего этого разговора и своих объяснений – так, болтовня между делом, вроде перекура.
– А я уж подумал было: пожар, – улыбнулся и Левенков.
– Какой еще пожар?
– Да спешка – не опоздать бы. Снег только стаял, грязь кругом. Можно было и до лета подождать.
– Эге-е, летом их дозовешься, как же! Момент, Сергей Николаевич…
Объяснения Челышева выглядели убедительными, и Левенков засомневался в своих подозрениях. Может, и вправду все так и есть: не хотел тревожить (действительно, во время болезни Натальи и потом, после похорон, он не беспокоил его никакими служебными вопросами), поторопился вызвать геологоразведку, пока была возможность?
«Подозрительным становлюсь. Нехорошо». И все же что-то мешало ему поверить директору. Уж слишком наигран, неискренен их разговор, что-то здесь не то. Ну да ладно, через недельку все прояснится, результаты разведки сами покажут.
Челышев закурил свою «казбечину» и засобирался:
– Ну, пойду покажу им свою территорию, та-аскать.
«Вотчину – будет точнее», – подумал Левенков, поднимаясь с подоконника.
– Ты побудь в конторе пока – надо представить. Займешься с ними эти дни, я завтра собираюсь в управление.
– А что ими заниматься? Пусть работают.
– Ну мало ли что…
Левенков так и не понял – то ли Челышев как бы извиняется за допущенную нетактичность, поручая ему заниматься геологами, то ли хочет отстраниться от участия в этом деле, то ли ему действительно нужно в управление (о целях своих поездок в Гомель он никогда не сообщал, лишь ставил в известность: надо съездить).
Его подозрения оказались не напрасными. Уже на третий день разведки выяснилось, что за рабочим карьером, в сторону леса, трехметровый пласт резко утоньшается до метра, потом до полуметра и сходит на нет. Дальше к березовой роще по всему пустырю – песок. Для всех заводчан это было неожиданностью. Глины в рабочем карьере хватало месяца на два-три, значит, за этот срок необходимо – кровь из носа – развернуть фронт работ в другом направлении: вскрыть новый карьер, проложить к нему узкоколейку, провести электричество, перенести лебедку, перегнать экскаватор и – само собой – накатать хоть какую-то дорогу. Правда, если поднатужиться, времени для этого хватало.
Нетронутым на заводских землях оставался лишь просторный участок за старыми карьерами, примыкающий к лесхозу. Именно его в прошлом году и раскорчевывали под огороды. Там, прямо на огородах, геологи и обнаружили мощный пласт совершенно чистой, без малейших примесей, глины. Они еще только приступили к работам на этом участке, но всем уже стало ясно: плакали огороды, карьер будет здесь. Никто никого не обвинял: понятно, что где глина – там и карьер, но заводчане в первый же день обнаружения глины на огородах вспомнили прошлогоднюю раскорчевку и прозвали это место змеиным.
Для Левенкова не оставалось сомнений, что директор знал залегание пласта и рассчитал все наперед. Только откуда эти сведения – оставалось загадкой. Ведь он пришел на завод в сорок третьем, когда довоенной карты геологоразведки уже не существовало. Не по себе становилось Левенкову от беззастенчивой лжи Челышева. Обманул всех, не одного его – весь завод. «Не хотел беспокоить… Летом их не дозовешься…» Какая наглость! Он просто боялся. Боялся прежде времени обратить внимание инженера и мастеров на «беспричинную» разведку – могут заподозрить, неизбежного разговора боялся, прихода весны боялся и начала посевных работ на огородах, боялся опоздать с подготовкой нового карьера. Да вся его власть на заводе сфабрикована из страха. Подчиненные боятся его, он боится подчиненных. Боится и обманывает. Или точнее: обманывает – и боится. Страх и ложь – вот его метод руководства.
В первые дни, когда выяснилось, что глина в рабочем карьере на исходе, Левенков, начиная догадываться о нечестности Челышева, страшно разозлился на него, однако от ссоры удержался, решил подождать окончательных результатов разведки. Затем, по мере прояснения всей картины, злость перешла в тихую ненависть и отвращение. С одной стороны, эти чувства как-то приглушили виноватость перед Натальей, притупили его переживания и сомнения, с другой стороны, он понял, что под началом этого человека работать больше не сможет, и написал Наде покаянное письмо, откровенно рассказав ей о своем положении. Он с надеждой и страхом ждал ответа и опасался, что сейчас, когда на заводе наметились серьезные работы, Челышев может наставить ему палок в колеса: без согласия директора инженера не отпустят. Мысль о том, чтобы затеять с ним откровенную борьбу, доказать в управлении и в райкоме несостоятельность Челышева как директора, он отбросил сразу же. С планом завод справляется успешно, у всех на хорошем счету, авторитет директора прочный.
Сразу после отъезда геологов Челышев провел совещание. Речь шла о новом карьере – о чем только и было разговоров последнюю неделю. Все воспринимали предстоящие работы как неизбежность, никаких сомнений или возражений, естественно, быть не могло, и совещание скорее походило на челышевский инструктаж: кому и чем теперь заниматься. Спокойное, деловое совещание – директор отдавал распоряжения, мастера согласно кивали головами да вздыхали обреченно.
– Карьер начнем вскрывать в ближайшие дни, – сообщил он.
– А кто вскрывать-то будет? – поинтересовался кадровик, опасаясь, что придется срочно искать рабочих. – Своими силами или как?
– Цыгане вскроют, у нас давние связи.
– Да где ж они?
– Тебе бы, Осипович, надо знать – где. Давно пора знать, понимаешь!
– Так вы ж сами… – промямлил кадровик, вобрав голову в плечи, будто ожидая удара. – Сами всегда договаривались.
– Вот именно: сам. Все сам… в Гомеле цыгане, на зимних квартирах. Дам тебе адрес, сегодня же поезжай.
– Угу. А на чем? Утренний поезд ушел.
– На машине. Рыков поедет в пекарню за хлебом, там недалеко. Так, значит. Кому что не ясно? Давайте вопросы сразу – потом не бегать
