встала между ним и Артемом, вся бледная, тяжело дыша.
– Не смей! – взвизгнула она. – Не смей ребенка трогать!
Ее неожиданный крик приостановил отчима, будто протрезвил на минуту. Этого было достаточно, чтобы выскочить из дома.
Ночевали они у чужих людей.
Назавтра, как отчим ни уговаривал мать, как ни просил прощения, щедро пересыпая заверениями и клятвами, она велела ему уходить. На три дня он исчез из поселка, потом снова объявился, и опять начались уговоры, клятвы, заверения, но мать оставалась непреклонной. Опасаясь появления пьяного отчима ночью, они поставили надежные запоры, шофер «полуторки» Никола приделал к ставням сквозные винты, чтобы можно было закрываться изнутри. Недели полторы жили, как в крепости, прислушиваясь к улице и вздрагивая при каждом подозрительном шорохе. Вскоре отчим завербовался, устроил последний дебош в сосновском магазине и уехал куда-то на Север – за длинным рублем и поскорее с глаз долой.
И вот прошлой осенью он снова объявился и сумел-таки войти в доверие к матери. Теперь они снова жили вместе, отчим ездил на работу в Гомель и склонял их перебраться туда. Артем особо не возражал против переезда, поскольку в городе, во Дворце имени Ленина, работала хорошая изостудия; он бывал там, его рисунки понравились руководителю Григорию Павловичу, старому опытному художнику. Но мать колебалась, опасаясь оказаться у отчима в зависимости. Пить он, конечно, не бросил, однако стал знать меру и не дебоширил, помня материн наказ: «При первом скандале уйдешь!» Артем с ним ладил, но близко к себе не подпускал, не откровенничал, как прежде, не позволял вмешиваться в свои личные дела и называл его Демидом Ивановичем, со стыдом вспоминая, что этого человека он когда-то признавал папкой.
* * *
С работы отчим пришел навеселе и на материн укоряющий взгляд ответил миролюбиво:
– Надо же было помянуть отца народов.
– Угу, была б причина, – кивнула она и, вздохнув, повторила уже слышанное Артемом много раз: – Что теперь будет…
– Хлеб, небось, не подорожает, – ухмыльнулся отчим.
– Как ты можешь! – нахмурилась мать и загромыхала в печке горшками, доставая ужин.
Отчим ничего не ответил, только ухмыльнулся еще раз и, сдернув с гвоздя полотенце, вышел в коридор, к умывальнику. Ополоснув руки, он вернулся в кухню и, кряхтя и отдуваясь, стал расшнуровывать ботинки. В последнее время он располнел, отрастил круглое пузо, с трудом нагибался, едва дотягиваясь короткими толстыми пальцами до шнурков. Мать выставила ужин, и они втроем уселись к столу.
Опорожнив тарелку борща и принимаясь за жареную картошку, отчим сказал, будто начатый разговор и не прерывался:
– А вот могу, Ксения. Могу, потому как даны мне богом язык и голова.
– Никак веровать стал? То-то бога часто вспоминаешь, – ответила мать, имея в виду его матерщину.
– Это я к слову.
– Всем даны головы и языки, а злобствуешь почему-то один ты.
– Один? Да ты что, глухая? Прислушайся к народу.
– Ай, не хочу я ни к кому прислушиваться. Народ, он всякий. Навидалась в войну.
– И Тимофей всякий?
– Тимофея ты не трогай, он никогда ни на кого не возводил напраслины.
– Однако ж не мне тебе напоминать, как с ним поступили. Да разве с ним одним!
– С Тимофеем другое. Тимофей попал в круг обстоятельств, зла ему никто не хотел, разве что Захар.
– А чего он попал в этот круг? Попал ведь, смог попасть. Не сам же он создавал их.
– Ну, это от людей не зависит.
– Зависит, еще как зависит. И в первую очередь от нашего любимого…
– Хватит! – оборвала его мать. – Ешь, а то стынет.
Артем не мог больше слушать разглагольствования отчима и встал из-за стола.
– Ты чего не ешь? – спросила мать.
– Сытый!
Он вышел в комнату и прикрыл за собой дверь, но голоса из кухни доносились отчетливо. Отчимов гудящий:
– Горяч парень. Не нравится ему.
И материн приглушенный:
– А чему нравиться? Не стоило при нем затевать этот дурацкий разговор.
– Пускай слушает, взрослый уже. И с головой, разберется.
– Ох, накличешь ты беду языком своим!
Замечание отчима, что Артем с головой, льстило его самолюбию, однако разобраться он ни в чем не мог. Как можно говорить такое о великом человеке! Как у него язык поворачивается! Вся школа плакала, даже завуч, сухарь черствый, и тот не сдержал слез, а этот, красная самодовольная морда, ухмыляется как ни в чем не бывало. Да скажи подобное кто-нибудь из сосновских пацанов, он ему сопатку раскровянит.
«Зальет свои безики и выставляется! От этой водки уже мозги набекрень», – думал Артем и сердился на отчима.
2
Сегодня высидели шесть уроков, потом еще переписывали экзаменационные билеты по тригонометрии. До вечернего из Гомеля оставалось всего ничего, и топать пехом до Сосновки не было никакого расчета.
Вчетвером – Артем, Лешка, Санька и Максим – они сидели на свежей майской травке под тополем в ожидании поезда. Максим, как обычно, уткнулся в книжку (вот усидчивость, просто завидки берут), Лешка с Санькой спорили о чем-то, не заслуживающем внимания, а Артем глазел по сторонам.
Под соседним деревом кругом расположилась компания блатных в пять человек с бутылкой водки посередине. Недавно объявили амнистию, и теперь что ни день, то можно было увидеть этот стриженый народ. В Ново-Белице расходились две железнодорожные ветки – на Харьков и Москву, – здесь разъезжались, делали пересадку, потому на станции всегда было вдосталь ожидающих. Амнистированные прятали свои головы под картузами, но даже издали было заметно: стриженые. Да и кто в конце мая носит картуз.
В компании мужиков по соседству оживленно говорили, пересыпая привычным матерком, перебивая друг друга, потом выпили по очередной и один из них, молодой, лет двадцати пяти, чисто выбритый, взяв гитару и ударив по струнам, запел с надрывом:
Боля-ать мои ра-аны,
боля-ать мои ра-аны,
боля-ать мои раны в глубоке,
одна-а нарыва-ает,
другая зажива-ает,
а тре-этья открылася в боке.
Он пел еще, так же по-блатному, с завыванием, пока его не остановил скуластый, с волосатой грудью нараспашку:
– Хватит, Косой! Дай погомонить, поезд скоро.
– Гомоните, я че… Только давай остатки вмажем.
Они еще раз выпили и откинули пустую бутылку к забору.
– Ну так что, не хочешь с нами? В тягло решил? – обратился скуластый к пожилому угрюмому дядьке.
– Сын у меня, уладить надо.
– Сдался ты ему, папочка!
– Поглядим…
– Ну а потом? Дома тебе не полоса.
– Не знаю. Думаю в Гомеле зацепиться.
Этот пожилой заинтересовал Артема. Где-то он его видел, но где и когда? Что-то далекое, очень далекое
