передавала приветы Сергею Николаевичу и Надежде Петровне, и переписка эта походила на семейную, что избавляло Артема от неловкости.
Вообще они поддерживали связь с Левенковыми. Прошлой осенью отчим, возвращаясь с Севера, гостил у них несколько дней, а позапрошлым летом Артем с матерью провели целую неделю в Москве. Светлана продолжала рисовать, посещала изостудию, и ее там здорово натаскали (с тех пор он и стал думать о гомельском Дворце имени Ленина). Люда была такой же замкнутой и неприступной, Артем робел перед ней и все время смущался. На этот раз мечта его попасть в Кремль и увидеть Сталина не казалась такой близкой, как в детстве. Он с удивлением узнал, что и для самих москвичей Кремль был недоступен и никто из них Сталина не видел. Значит, не всем дано, ничего тут не поделаешь.
– Не всем дано, – подумал он вслух.
– Что ты говоришь? – спросила мать, остановив машинку. – Ты чего не умываешься?
– Сейчас, – встрепенулся Артем. – Знаешь, мам, дядька Захар вернулся.
– Захар… Когда?
– Сегодня в Ново-Белице на станции видел. Он садился на вечерний, в Метелицу поехал.
– И Максим видел?
– Да. Только он чего-то не подошел к нему. Вроде боится или не хочет. Я не стал с вопросами цепляться, потом, думаю, сам скажет.
– Правильно, сынок. – Мать отложила шитье, встала из-за машинки и взволнованно прошлась по комнате, крепко сцепив пальцы. – Трудно ему будет, отвык, поди. Сколько он его там видел: до войны – дитем еще, с июля сорок пятого – год какой, да и того не будет. Так что и отвыкать-то не от кого. Чужой он ему, Захар-то.
– Может, не уйдет от тетки Проси.
– Не знаю, сложно это. Сложно… Значит, и Тимофея должны отпустить. – Она постояла в задумчивости и, вздохнув, сказала убежденно: – Должны! В воскресенье поедем в Метелицу, а то совсем забыли. Ты поедешь?
– А как же! Попроси отчима, чтоб машину до понедельника оставил.
– Ладно, умывайся. Голодный небось.
И она отправилась в кухню собрать на стол.
3
Последнюю неделю Прося только и думала: «Может, сегодня? Амнистию ж давно объявили». С колхозного поля торопилась домой и, семеня дробно по улице, вглядывалась в сгорбленных в три погибели старух в надежде услышать от них радостную весть. Но бабки молчали безучастно, и она бежала дальше, злясь на их старческую слеповатость: у таких под носом пройди – не заметят.
Однако Тимофея не было, дома она заставала одного Максима, а в субботу еще и Анюту, которая регулярно приезжала на выходной повидаться, помочь управиться на огороде да запастись на неделю харчами.
Вот и сегодня в хате оказался один Максим. Он уже поел, засунул горшки обратно в печку, вымыл за собой тарелку и сидел на диване какой-то отрешенный, без привычной книжки в руках. Она даже удивилась: Максим – и сидит без дела! Не прихворал ли? Вон и с лица переменился.
– Ты чего, Максим, ай заболел?
– Нет, тетя Прося, здоров я.
– Покажись-ка, – обеспокоилась Прося. – Какой-то ты сегодня…
– Батька мой вернулся.
– Захар? Где он, у нас? – Она растерянно оглянулась, пошарила взглядом по хате, но, поняв, что его здесь нет, смутилась: в самом деле, не прячется же он за ширмой. – Откудова знаешь, виделся? Ну, говори, чего молчишь!
– В Ново-Белице еще видел…
– Ну!
– Приехал он, у Васильковых. Я с поезда следом шел, видел. Дядька Алексей как раз дома был, зазвал к себе.
– Ага, дружки они, с молодости еще. Говорил с ним?.. Ну да, чего это я, следом же… Значит, это… так и не подошел?
– Нет.
– Чего ж ты? Как-никак батька.
– Не знаю. – Максим потупился и покраснел, прикусывая от волнения нижнюю губу.
– Ну, ничего. Ничего, он явится. Вот покалякает с Алексеем и придет. Дружки они, с молодости. Так, значит… Ты-то как думаешь, а?
– Не знаю.
Прося наконец справилась с растерянностью и сказала, подойдя к Максиму и присев рядом на диван:
– Вот что, Максим, ты знай: в этой хате место для тебя всегда найдется.
– Да, тетя Прося.
– Нет, ты усвой хорошенько: здесь твоя семья. Уразумел? Семья твоя здесь! Крепко это помни.
– Я понимаю.
– Вот и добре, вот и ладно. Ты человек взрослый, сам себе хозяин – это тоже усвой. Ну, пойду я, ты делай свое, придет он.
Прося не на шутку обеспокоилась: что будет с Максимом? За эти годы он стал ей как родной, до того родной, что она уже не делала различия между ним и Анютой. Она его вырастила, выкормила, поставила на ноги, она настояла на окончании десятилетки, отговорив от затеи после седьмого класса идти в колхоз, как сделали его ровесники. Анюта – совсем другое, учеба ей давалась трудно, потому и отправила в техникум, но Максим… Она дала себе слово: ноги протянет, а выучит этого способного хлопца. Сколько помучилась, укрепляя хилое Максимово здоровье, сколько тревожных ночей провела у его постели, когда болел! А теперь что же: явился батька, чтобы отнять его у нее? Нет, Захар чужой ему человек, посторонний, не он рожал, в конце концов Полина – сестра родная, а таких кобелей много по свету шастает. Батька… Сколько их найдется на готовенькое! Враг он Тимофею, ей, Просе, враг, значит, и Максиму родня на словах только. Да и пойдет ли хлопец к такому батьке…
Это беспокоило больше всего. Легко убеждать саму себя, но как решит Максим? Что там ни говори, каким бы гадом Захар ни был, но он батька. Она верила в Максима, видела, что стала для него второй матерью, и все же сомневалась. Единая кровь – не шутка, никто не знает, где и как она заговорит. Тем более что Прося ни разу не позволила себе за все эти годы сказать о Захаре плохое слово, не говоря уже о том, чтобы настраивать сына против отца. Максим умный хлопец, сам поймет, что к чему. А про своего батьку он знает и без нее – в деревне тайну не укроешь. Да и что тут за тайна? Бандюга и клеветник!
Прося занималась обычными вечерними делами: замешивала еду поросенку, загоняла кур на насест, промывала подойник, готовясь к приходу с выгона метелицкого стада, – и все время думала о Захаре. Его возвращение обнадеживало: значит, вот-вот и Тимофей освободится. Может, и освободился, едет домой. Свет, поди, не близкий. Господи, скорее бы, душа иссохла.
Но к этой мысли примешивалось беспокойство за Максима: как он себя поведет, что надумал Захар? Разбирало нетерпение, хотелось поскорей развязать этот узел, прийти к какому-то
