постороннему глазу грехов за ним не числилось. Теперь же за его плечами восемь лет заключения и все остальное. Да такое остальное, что и вспоминать не хочется.
Как примет Капитолина? Может, накормит-напоит, как бездомного, приютит из жалости до утра, а там и на порог укажет. Все может быть. Не Захару теперь диктовать свои условия.
Не заметив, что папироса выкурена, он затянулся бумажным дымом, поперхнулся и гулко закашлял. Вслед за этим распахнулась дверь и на пороге появилась хозяйка.
– Ты, Захар?
– Собственной персоной. – Он кинул окурок на землю, старательно растер его подошвой кирзового сапога и добавил неестественно бодро: – Не шутейно приглашала?
– Проходь, проходь, через порог не шуткуют, – в тон ему ответила Капитолина и посторонилась, пропуская его вперед.
Войдя в хату, Захар тут же с удовольствием отметил: ждала. В горнице чисто прибрано, занавески на окнах предупредительно задернуты, стол накрыт на двоих, на плите – большая чугунная сковорода с порезанным под яичницу салом, и сама хозяйка одета по-праздничному: в синей шелковой блузке, в юбке отутюженной, в туфлях с каблучками.
Начало неплохое, и дальше бы так.
– Ну, повернись-ка, повернись, дай разглядеть, – заворковала Капитолина, оглядывая его со всех сторон.
– Господи, истощал-то как! Не узнать Довбню Захара, одни мослы и остались. Небось хлебнул, горемычный.
– Да уж не с курорта.
– Вестимо, не с курорта. Садись давай, к столу прямо и садись. Какой разговор на сухое горло. – Она крутнулась, сунула сковороду на огонь. – Я щас, только яишню сготовлю – это мигом. Прося, верно, к столу не пригласила?
– Не до стола там, Капа.
– Ну да, оно так… Сына повидал? Как он? Хороший хлопец, смирный.
– Отвык сын, чурается батьки. А вымахал – прямо жених!
– Растут… Не успеешь обернуться, как прибежит какая-нибудь с дитем в подоле: принимай внука.
– Или внучку, – улыбнулся Захар.
– А то и с ходу двоих, – подхватила весело Капитолина.
Такая же поворотливая, разбитная, как и прежде, она хлопотала у плиты, выходила за чем-то в сенцы, крутилась у стола, выставляя то бутылку «Московской», то горчицу, и болтала без умолку обо всем подряд, развевая Захаровы тревоги. Ее вид – плотной телом, грудастой бабы – и беззаботность вселяли уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ней было надежно и не хотелось думать ни о чем серьезном. Казалось, ни Тимофея Лапицкого, ни деда Евдокима, ни восьми лет скитаний по лагерям не было. Все как раньше, в сорок шестом, шкварчит сало на сковороде, готовится любимая Захарова яичница, привычно снует по хате Капитолина, распаляя желание покачиванием бедер, и дразнит лукавой усмешкой, перехватив его взгляд; стоит бутылка на столе, и оконные занавески плотно сдвинуты.
От духмяного запаха жареного сала он сглотнул слюну. Капитолина заметила это и задвигалась еще проворнее.
– Щас, уже готово. Раскупоривай да разливай. – Она ловко подцепила ухватом сковороду и угнездила ее посередке стола – горячую, с дымком. – Беленькой вот припасла. Для затравки.
– А свою не гонишь больше?
– Спрашивает! Неужто за трудодни можно справиться. Для затравки, говорю.
Он открыл бутылку, налил в стаканы, Капитолина скинула свой кухонный передник и присела к столу.
– Одна, значит, живешь.
– Женихов нету, – улыбнулась она.
– Да нет… я о сынах.
– А-а… Вылетели пташки. Отдала в РУ. Ну, давай, с прибытием тебя, с волей!
– Спасибо, Капа. За встречу!
Они громко чокнулись, выпили и навалились на еду. У Василькова, перед встречей с сыном, Захар не стал пить и есть, лишь пригубил. Остальное время расспрашивал Алексея о всех переменах в Метелице за эти годы. Без таких знаний и шагу не ступишь. И теперь он торопливо унимал свой аппетит, Капитолина же закусила немного и, подперев кулаками подбородок, наблюдала.
– Истощал-то как, – повторила она опять. – Неужто голодом морили?
– Всяк пришлось, – отделался он односложным ответом.
Об истинной причине своей худобы Захар не захотел говорить никому, даже вспоминать было неприятно. Но разве такое забудешь.
Всегда и везде он привык чувствовать себя хозяином положения: до войны, когда еще холостяковал, в оккупации, на фронте, по возвращении в сожженную Метелицу. Казалось, чем еще можно удивить Захара или напугать. Кровь он видел, знал грабеж и воровство и любому блатному в Гомеле мог дать щелчка по носу. В нем была сила и дерзость – главное, по его разумению, что дает человеку независимость от кого бы то ни было, укрепляет уверенность в себе.
Таким он и попал в лагерь, не сломленным и растерянным, готовым покориться чужой воле, но еще более злым и самоуверенным. Ничего, проживет и там десяток лет, а то и меньше. На Cевере засчитывается день за три – это сколько же ему отбывать?.. Перекантуется, здоровья хватит и на больше. Не собирается же он рвать жилы на лесоповале, другие есть – мелкота всякая.
Сначала все так и шло, как он предполагал: командовал бригадой в двадцать человек, имел добавку в столовой, лучшее место у барачной грубки, брать на пупка не приходилось. Все шло хорошо, пока не столкнулся с профессиональными жуликами. И оказалось, что настоящего жулья он еще не знает – ни нравов их, ни подлости. Захар проходил по «мокрому» делу, не скрывал этого, выдавая себя за человека отпетого, и к нему относились с опаской и почтением. По существу, таким он и был.
Однажды в перекур он грелся у костра, сидя на свежесрубленной лесине. Подошел незнакомый ему «зэк» и, бесцеремонно подвинув его, уселся на лучшее место. Мало того, так еще и потребовал, уверенно протягивая к папиросе свои худые скрюченные пальцы: «Дай-ка!» Захар сразу не сообразил, что это могло быть провокацией: мало ли кому в лагере он не понравился. Да если и понял, все равно спустить этому типу не мог: вокруг сидели бригадники, уверовавшие в его авторитет.
Одним движением плеча он сшиб наглого гостя с лесины и, не оборачиваясь, проворчал: «Топай отседова, мозгляк!» Тот заскрипел снегом, поднимаясь, и молча ушел.
Бригадники загудели одобрительно, но кто-то заметил, что теперь ему надо опасаться. Захар пропустил мимо ушей то замечание: не осмелятся, а полезут – не велика беда, с десяток таких мозгляков он, слава богу, раскидать сумеет.
Однако не сумел. На третий день, после ужина, его подстерегли в темном углу. Не успел и повернуться, как в бок воткнули что-то острое – то ли шило, то ли заточенный гвоздь. В санчасти и не определили. Живым остался по случайности: из пяти колотых ран ни одна не оказалась смертельной. Провалявшись месяц на больничной койке и конечно же не сказав, кого подозревает в нападении, он попросил перевести его
