в другое место.
Раны – ранами, они вскоре затянулись, беда была в другом: что-то отбили внутри у Захара, и долго еще он отхаркивался кровью, пока не почувствовал, что все-таки выживет. Но прежних сил так и не смог набрать. Может быть сейчас, на воле, покажется хорошему врачу, сможет окрепнуть. Он понимал, что надо лечиться, но от чего и как, не знал. А пока что еда ему не шла впрок.
Переменился он не только внешне. Что-то надломилось в нем, пропала уверенность в себе, появилась робость, осторожность и виноватость. Виноватость перед сгинувшей безвременно Полиной, перед сыном… Перед всеми. Испробовав на собственной шкуре людскую жестокость, он понемногу научился оценивать и свои поступки, рассматривая их как бы со стороны. Раньше не задумывался над этим, раньше знал твердо: он прав. Во всем прав. Прав хотя бы потому, что хочет жить по собственным законам, по своему желанию. На желания других наплевать, их подавить можно, коли есть сила и умение. Когда же не стало ни сил, ни уверенности в себе, он понял, что на каждое желание есть другое, на всякую силу находится большая.
Времени для раздумий у него было предостаточно. Все обдумал-передумал и теперь хотел лишь одного: тихого уголка и уюта. Захар никого больше не тронет, и вы его не трогайте. Пожил в свое удовольствие, для себя, шумно, надо и для сына пожить. Ему он все отдаст, ничего не пожалеет, лишь бы Максим поверил своему батьке, забыл все уличные наветы и простил.
– И как дальше надумал? – спросила Капитолина, прервав его воспоминания.
Захар поднял глаза от стола и неожиданно для себя весело сказал:
– А вот на тебе жениться надумал.
Она хохотнула, не приняв его слова всерьез, и игриво вскинула бровь, а ему вдруг подумалось: «Почему бы и нет». Баба она покладистая, свойская, сама не без грехов – ему подходящая пара. Какая еще другая примет. А эта, чем черт не шутит, может, и согласится, ведь когда-то готова была кинуть хату и ехать с ним в Гомель. Но то когда-то, а сейчас? По всему видно, что сегодня Капитолина расположена вспоминать старину, но как дальше – вопрос.
– Мало ты выпил для женитьбы. Давай-ка, в стаканах пересохло.
– И то верно, – согласился он, не чувствуя никакого опьянения от первой чарки.
– Давненько я не прикладывалась, – вздохнула она, беря стакан. – Разве что когда пробу снимешь глоток-другой…
– Что так?
– А не с кем.
– Ну, тогда будь здорова!
Они выпили еще и еще. Закусывали и разговаривали оживленно, полушутя, но шутки их и оживление казались натянутыми, ненатуральными. Они отвыкли друг от друга, испытывали неловкость, пробуя восстановить прежние отношения, и, чтобы избавиться от нее, подливали один другому. Бутылка «Московской» опустела, на столе появился самогон, а хмель все не брал. Только после четвертой или пятой чарки Захар почувствовал себя вольно, закурил, откинувшись к стенке, и заговорил серьезно:
– Хату мою, Васильков сказывал, отдали заведующему школой. Кто таков?
– Да учителка, она и заведует… Елена Павловна.
– Та пигалица?
– Была пигалицей, а щас – начальство! Бабой стала, детишков своих народила.
– Ну бог с ней, кому-то надо жить. К тому же она чужая, не метелицкая.
Капитолина глянула на него с удивлением, беспокойно задвигалась на табуретке.
– Что-то не пойму. Как-то ты легко так… И требовать назад не собираешься?
– Чего требовать! Конфискована хата. А легко… Так не мозолем нажита. Как пришло – так и ушло.
– Оно так. А все ж-таки свое. Добродушный ты, погляжу я, какой-то.
– А таким и был всегда, только никто не замечал, – усмехнулся Захар. – Нет, Капа, ничего я ни от кого требовать не хочу. Оттребовался. В Метелице, сама понимаешь, оставаться нельзя, народ памятлив, будут глаз колоть. Поищу что-нибудь в Гомеле. Найду угол какой, работу… Много ли надо. Максима хочу забрать, там и учеба рядом. Его тоже, видно, попрекали не раз батькой-бандитом. Не хочу этого, а он не понимает, внушили… Добродушный, говоришь? Да нет, Капа, другой.
– Другой, – подхватила она. – Истинный бог, другой. Это ж сколько надо, чтоб переменился человек!
– А малая малость.
– Ой ли…
– Точно, Капа. Это нам кажется, что горбатого могила исправит. Не-ет, правят горбатых, да еще как правят. И совсем немного для этого требуется – одна хорошая встряска. Понятно, ежели трясти не круглого дурака. Ну да ладно, что-то мы не в тот огород, – улыбнулся Захар и встал, разминаясь. – Ногу отсидел.
– Да сапоги-то скинь, дай передых ногам.
– Дельно.
Он прошел к порогу, оперся одной рукой на высокую дубовую помойницу-треногу и, слегка покачиваясь, долго стягивал свои разбитые сапоги, не в состоянии зацепить носком за каблук. «Однако есть маленько. Взяло. Ах, шельма, умеет гнать!» Ему было весело от хмеля и беззаботно. А ступив босыми ногами на приятный холодок выскобленных до желтизны сосновых половиц, и вовсе почувствовал себя как дома.
– Кидай портянки на припечек, – подсказала Капитолина, наливая по новой чарке.
Эти ее обыденные слова еще больше усилили ощущение домашности. Захар осмелел. Возвращаясь к столу, он мимоходом облапил ее сверху, через плечи – как отреагирует? Ничего, не отпрянула – прижалась к нему спиной и затихла.
– Ну что, Капа, в Гомель со мной поедешь?
Плечи ее вздрогнули, спина напружинилась, задеревенела.
– Шуткуешь спьяна?
– Нет, серьезно. Не пьяный я – в рассудке.
Она порывисто откинула голову, втиснулась макушкой в его живот и, прижав руки своими, выдохнула:
– Ох, Заха-ар!..
– Согласна?
– Подожди, дай опамятовать, оглушил. Подожди… Да лапищи-то убери – видно, – добавила уже с усмешкой.
– Занавески ж…
– Любопытный и сверху заглянет. Садись.
Захар сел на прежнее место, закурил новую папиросу. Что же она, не хочет, боится? Явно оттягивает, соображает что-то.
– Ты не ответила.
– Отвечу, Захар. Я ж, поди, не девчушка-подлеток – тертая. Вот завтра поутру тверезым спросишь, я тверезой и отвечу.
– Да не пьяный я, Капа!
– Потом, после…
Они выпили еще по глотку. Есть Захару больше не хотелось, он поискал взглядом, чем бы запить.
– От голова дурья! – спохватилась Капитолина. – Взвар же у меня, из погреба. В сенцах поставила.
Она принесла духмяного яблочно-грушевого взвару, прямо из чугунка налила в поллитровую кружку, в стакан, торопливо выпила, торопливо отошла к постели, разобрала ее и, дойдя уже до порога и потянув руку к выключателю, выжидательно поглядела на Захара.
– Напился, – кивнул он. – Туши.
Объятия Капитолины были порывисты, нетерпеливы и, как прежде, грубо откровенны. Захару это нравилось. Однако сначала с тревогой, потом с испугом и стыдом он начал осознавать, что с ним происходит что-то непонятное, неожиданное, о чем никогда не
