― А зачем он устроил пожар в своей деревне?
― Ох, кто его знает!.. Иной раз думает таким способом выразить возмущение своему владельцу, который, бывает, позарился на его сестру, велел высечь кнутом его жену, или решил отдать в рекруты его сына; тогда, чтобы отомстить, он устраивает поджог и становится бродягой… Один крестьянин, значит, устроил пожар в деревне Савкино, и она сгорела дотла ― это хорошо. Староста пишет au pomeschik ― помещику, просит его разрешить крестьянам рубить его леса. Помещик разрешает, но отводит для порубки дальний лес ― за восемь верст, хотя лес стоит и у ворот деревни. Что же делают мои пройдохи? Вместо того, чтобы валить ели в дальнем лесу, они рубят их поближе. И вот, в один прекрасный день, когда дома уже были выстроены, а там их числом до двухсот, становится известно, что помещик что-то пронюхал и посылает управляющего с инвентаризацией. Вы понимаете, конечно, ― бревно на бревно, 60-70 елей на дом, а домов две сотни ― какой просвет образовался в лесу. Каждому грозило получить по 200 розг, а некоторым, возможно, ― отправиться в Сибирь. К кому они обращаются? Ко мне, зная, что я человек с возможностями. «Каким временем располагаете, голубчики мои», ― спросил я их. «Месяц в запасе», ― отвечают. «Месяц? Тогда вы спасены». И шельмы мои скачут от радости. «Да, ― добавил я, ― но вы знаете поговорку, что за добрый совет никаких денег не жаль». Мои молодцы слушают дальше, хотя больше не пляшут. «Каждому из вас станет в 10 рублей серебром; ни во что, можно сказать». Они громко вскрикивают. «А как же, ― говорю, ― одно из двух. Подумайте, у вас только месяц. Через три дня будет поздно». На следующий день снова приходят, предлагают по 5 рублей. «Десять рублей и ни копейки меньше». Возвращаются, предлагают по 8 рублей. «Десять рублей, голубчики мои! Десять!» На третий день приходят согласные на десятку с каждого. «Ну, ― говорят, ― отвечаете, что с нами ничего не случится?» «Отвечаю: не заметят, что пропало хоть одно дерево». «И, прежде чем коснуться денег, откроете нам, каким образом все утрясется?» Должен заметить, что русские крестьяне дьявольски недоверчивы. Что и неудивительно, их так часто обкрадывают. «Охотно, ― отвечаю, ― но, если я вытаскиваю вас из этого дела, устраивает вас заплатить по 10 рублей с избы?» «Устраивает». «Ну, ладно; на дворе ноябрь. Лежит четыре фута снега. Установился санный путь. Так пусть каждая семья срубит в дальнем лесу столько елей, сколько срубила здесь для строительства, пусть привезет сюда и расставит их в снегу. В оттепель они упадут это верно, но оттепель наступит в мае, а вернувшись весной, управляющий увидит только след лесного пожара». «Ей-богу, способ хорош, ― одобряет самый старый крестьянин; ― да, хорош». «Тогда давайте сюда по десятке с избы». С этим никто не спешил. «Скажите, ― снова начал тот же крестьянин, ― а не будет ли довольно по 5 рублей?» «Вы согласились платить по 10 рублей; 10 рублей или ничего». «А теперь давайте посоветуемся: если бы мы ничего вам не дали?..» Вы понимаете, это такая манера разговаривать. «Если бы вы ничего мне не дали, чудаки мои, то я сделал бы вот что: по приезде управляющего, подошел бы с ним к первой же установленной ели и сказал бы…» «Я пошутил, ― схитрил крестьянин. ― Вот 10 рублей, месье становой, и на этом спасибо». И каждый отдал мне свои деньги. А через три недели густо стояли в деревенском лесу ели и, казалось, всегда там росли. Когда приехал управляющий, ему показали «нетронутый» лес и место вырубки в дальнем лесу. Он отбыл в убеждении, что помещику подан ложный рапорт, и вопрос был снят. А меня через год назначили исправником, и я из Саратовской перебрался в Тверскую губернию, где теперь служу.
― У вас, у исправника, не убавилось воображения с тех пор, как вы были становым приставом?
― Ох, ― слишком много хотите вы узнать, и все в один день! ― сказал мне под конец собеседник с усмешкой, свойственной русскому служащему. Будучи исправником, я рассказал вам о проделках становых, а чтобы узнать, чем занимаются исправники, обратитесь к становому.
― Впрочем, все одно, ― добавил он. ― И признайтесь, что крестьяне ― отъявленные бандиты; не сумей я тогда доказать им, что я самый хитрых из них, они украли бы мои 2000 рублей.
* * *
После станового пристава, я обещал вам управляющего, но позвольте заняться с ним позже; такой случай еще представится. Не волнуйтесь, ожидание не нанесет вам потерь.
Сегодня я собираюсь сопровождать вас при посещении одной из тюрем Санкт-Петербурга; поспешим: завтра колонна узников отправляется в Сибирь.
Так же, как становому, который поведал о своих подвигах, я дам слово и осужденным и позволю рассказать о совершенных ими преступлениях.
Возможно, вы увидите родственную связь между плутнями одного и преступлениями других.
Я велел спросить у начальника полиции разрешение, чтобы посетить тюрьму и побеседовать с некоторыми приговоренными к каторжной работе на рудниках. Он не только это разрешил, но и выделил человека для сопровождения. Сопровождающий получил на руки приказ для начальника тюрьмы.
Моя встреча с ним состоялась в 10 часов утра в кафе пассажа, выводящего на Невский проспект. Он меня уже поджидал. Я был с дрожками. Он поднялся на них, сел подле меня, и мы поехали.
Тюрьма расположена между Гороховой и Успенской улицами, и, значит, оказались мы там в момент. Мой провожатый представился, предъявил приказ. Нам выделили тюремного надзирателя, обремененного связкой ключей; он пошел впереди нас по коридору, открыл дверь на винтовую лестницу, спустился вниз примерно на 20 ступенек, открыл вторую дверь, в другой коридор, по сырым стенам которого можно было судить, что мы попали в цокольный этаж. Там надзиратель спросил моего провожатого о моих дальнейших намерениях. Тот, превосходно владея французским и выполняя роль переводчика, перевел мне его вопрос. Я ответил, что, не зная осужденных, хотел бы войти к любому из тех, кто приговорен к каторжным работам на рудниках. Надзиратель отпер первую же камеру.
Кроме фонаря, что нес надзиратель, у каждого из нас ― провожатого и меня ― была свеча в руке. Поэтому небольшая камера оказалась прекрасно освещенной. Там я увидел на деревянной скамье, годной для сидения днем и достаточно широкой, чтобы ночью служить кроватью, сухого человека с горящим взором, длинной бородой, обритой сзади головой и коротко подстриженными висками. Заделанная в стену цепь оканчивалась кольцом, охватывающим его ногу, поверх лодыжки. Он поднял голову, когда мы вошли и, обращаясь к моему провожатому:
― Разве сегодня? ― спросил. ― Я думал, что только завтра.
― Действительно, завтра, ― ответил мой спутник, ― но вот месье знакомится с тюрьмой, и он даст тебе две копейки на стакан водки, если ты захочешь ему рассказать, за что приговорен к рудникам.
