лицо, как некогда мать, — что же ты наделал? Как же ты мог? Трус…
Было без четверти четыре утра. В камере было тихо. Соседи (и тут опять соседи! — подумал Сажин) спали. Он поднялся. Он ни о чем не думал, все уже было совершенно неважно. Он давно уже смотрел на эти лампочки под потолком — эти негаснущие тусклые звезды под бетонным тюремным небом. Они были высоко, но до одной — над дверью в камеру Сажин все же дотянулся — снова рост выручил.
Лампочка была наглухо забрана прочной металлической сеткой. Но Сажин смял эту сетку в кулаке, сорвал, как срывают папиросную бумагу с елочной игрушки. Лампочка хрустнула в его ладони. Сажин выбрал самый крупный, самый острый осколок.
Было без десяти четыре, когда он вскрыл себе этим осколком вены. Никто из сокамерников не проснулся. Наверное, к счастью.
Сажин лег на нары, на серое, пропахшее чужим потом, табаком и тюрьмой одеяло. Он не ощущал никакой боли. Он старался лежать прямо, ровно, чтобы охрана, время от времени заглядывавшая в «глазок», ничего не заподозрила.
Он надеялся, что все это будет похоже на сон. Он читал об этом где-то, хотя и не верил.
Но на сон это не было похоже. Это было что-то совсем другое.
* * *
Вадим Кравченко позвонил сам. Катя была на работе — снова в родном кабинете пресс-центра в главке в Никитском переулке. Телефонный звонок был явно междугородний — длинный, требовательный, настырный.
«Драгоценный В.А.» выбросил белый флаг.
— Здравствуй, Катя, это я.
— Привет, — Катя говорила с мужем с ледяным олимпийским спокойствием, но.., видел бы «драгоценный» сейчас ее лицо!
— Как дела?
— Ничего.
— Как успехи в труде на благо отечества?
— Нормально.
— Как у нас дома обстановочка?
— Там все хорошо, Вадим.
— А ты давно там была?
— Только вчера вернулась, — ответила Катя. — И сразу везде вытерла пыль.
Кравченко помолчал.
— Я рад, — буркнул он.
— Я тоже рада, — сказала Катя.
— Чему?
— Что я снова дома. Что все прошло.
— Больше ничего не хочешь сказать?
— О чем?
— Ну, спросить — отчего не звонил все эти дни, узнать причину?
— А ты сам причины не знаешь, солнце мое. Просто это характер.
— Какой характер?
— Твой. Дурацкий. Мужской.
— А еще что скажешь?
— Еще? Ты скоро вернешься? — Катя этого совсем не желала, но в голосе ее зазвучали любопытно-умоляющие нотки. Муж все-таки. Любимый муж.
— Уже, — сказал Кравченко.
— Что уже?
— Вот-вот регистрацию на самолет объявят. Если ПВО родное ракетку не пульнет, то прилунимся завтра в пять утра в Москве, в Шереметьеве-1.
— А где ты сейчас? — Катя даже растерялась от неожиданности. — Вадик, в каком ты городе?!
— Встречай рейс Хабаровск — Москва.
— А как же… Чугунов, ваша поездка?
— Знаешь что, Катя? — сказал Кравченко. — Если все же приедешь меня встречать, возьми такси. Не тащи с собой Серегу. Пусть себе сладко спит. У меня такое настроение, жена, что.., третий абсолютно лишний. Даже дражайший дружок детства. Ну, а это.., я давно спросить хотел.., на работе-то у тебя как? Я серьезно. Обошлось, нет?
— Вроде да, — сказала Катя. — Обошлось.
Такси до Шереметьева кусалось. «Драгоценный» явно пытался жить не по средствам. Катя тут же перезвонила Мещерскому.
— Прилетает? — тот даже не удивился. — А я так и знал, что прилетит, не выдержит. Значит, говоришь, он мне в аэропорту не рад будет? Ну, змей… Ладно, запомним. А я-то за него тут распинался перед тобой. Мирил вас.
— Помирил, — усмехнулась Катя. — Сережечка, ты уж будь добр, ты меня туда отвези. Я его встречу. Вправлю ему мозги. А потом и ты подойдешь как ни в чем не бывало. Вроде бы ты там в Шереметьеве случайно, группу провожаешь. И отвезешь нас домой. Хорошо?
— Ничего себе! — воскликнул обиженный Мещерский.
— Ну, Сережечка, ну ради меня, пожалуйста, — лисой запела Катя. — Такси меня просто разорит. Да и вообще, я таксистов до смерти боюсь.
— Ничего ты не боишься, — сказал Мещерский. — Уж кто бы говорил. Ладно, во сколько мне за тобой заехать?
— Рано, — ответила Катя. — Бог знает во сколько. Только смотри не перепутай адрес.
— Ну, уж точно теперь не на Ленинградский проспект, — Мещерский с облегчением вздохнул. — С ним теперь покончено навсегда. Но он ошибся. Было без малого четыре утра и они с Катей ехали по пустынному, заснеженному, залитому огнями Ленинградскому проспекту. В аэропорт не было другой дороги…
И дом стоял на прежнем месте, точно кирпичная скала, намертво вросшая в городской асфальт.
В этот предрассветный час все его окна были темны. Дом спал, закрыв усталые глаза. И вот он уже остался далеко позади. Словно растаял в белой мгле, расцвеченной огнями фонарей.
Татьяна СТЕПАНОВА
29 ОТРАВЛЕННЫХ ПРИНЦЕВ
Глава 1
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ПРИНЦЕВ
На свете нет более коварной вещи, чем вкус миндаля. Изменчивый, изысканный тревожный, нежный, горький, сладкий.
Опасный? Для кого как.
Вкус сдобного шоколадного детства, что было, прошло и больше не вернется.
Вкус смерти, что все равно придет, даже если стараешься об этом не думать.
Вкус сказки, рассказанной на ночь, со смутным и, кажется, страшным концом.
Вкус миража в пустыне, песок которой так похож на муку, щедро сдобренную шафраном…
Человек в белом поварском колпаке добавил чайную ложку муки в лимонно-желтую пышную массу, энергично и быстро заработал мешалкой в глубокой фаянсовой миске. Попробовал — нет, масла действительно мало. Не стоит экспериментировать, надо строго придерживаться порядка, указанного в рецепте. Все сливочное масло, не деля, надо сначала смешать с молотым миндалем, а уж только потом добавлять в смесь сахарный сироп.
Сироп на плите как раз густел, доходил. Человек в белом поварском колпаке еще энергичнее заработал деревянной мешалкой, сбивая масляно-миндальное тесто. Нет, нет, в рецептах не следует ничего изменять. Особенно, когда дело касается столь легендарного блюда, как «Двадцать девять принцев».
Клиенты ресторана часто спрашивают: почему у некоторых блюд в меню такие странные названия? «Двадцать девять принцев»…
А все потому, что…
Человек в поварском колпаке прислушивается: из обеденного зала по громкоговорящей связи на кухню поступил очередной заказ. За стеной слышался ритмичный дробный звук — там рубили баранину. Сироп был готов, но ему следовало немного остыть. Человек в поварском колпаке отложил мешалку и направился к фруктовой горке кондитерского цеха.
На чистом разделочном столе ждали своей очереди свежевымытые фрукты. Чего здесь только не было — взрезанные арбузы со спелой сочной мякотью, яблоки и груши, дыни, крупная, отборная клубника, зеленые и черные плоды инжира, только накануне вечером доставленные самолетом
