Чжу Ба-цзе. – Кончился наш путь!
– Дорогу нам преграждает вода, – подтвердил Ша-сэн.
– Как же мы переправимся? – забеспокоился Трипитака.
– Погодите, я посмотрю глубока ли эта речка, – сказал Чжу Ба-цзе.
– Перестань болтать глупости, – рассердился Трипика. – Каким образом ты можешь узнать, глубока ли река?
– Я возьму камень величиной с гусиное яйцо и брошу его на середину. Если раздастся всплеск и пойдут пузыри – значит, река мелкая. Если же камень с шумом пойдет на дно – значит, здесь глубоко.
– Ну что ж, пойди посмотри, – согласился Сунь У-кун.
Чжу Ба-цзе разыскал камень, бросил его в воду, и они услышали, как он с гулом опустился на дно.
– Да, здесь очень глубоко, – сказал Чжу Ба-цзе. – На тот берег нам не перебраться.
– Глубину ты узнал, – сказал тогда Трипитака, – а вот ширина реки нам так и неизвестна.
– Этого я не могу узнать, – отвечал Чжу Ба-цзе.
– Погодите, – сказал Сунь У-кун, – я узнаю.
С этими словами наш чудесный Мудрец совершил прыжок в воздух и стал пристально всматриваться. И вы послушайте, что он увидел:
Воды широкие просторы
Легли в сиянии луны,
И рукава реки искусно,
Казалось, были сплетены.
Речной простор сливался с небом,
И только маковки вершин
В цветенье пышном подымались
Из поглощающих глубин.
Как будто сто приняв притоков,
Реки росла величина,
И домом тысячеэтажным
Вздымалась мощная волна.
И, друг на друга налетая,
Стремились вдаль гряды валов;
На отмелях гуляли цапли —
Здесь не встречался рыболов.
Река раздвинулась, как море,
Необозримо широка…
Вглядись! И все-таки безбрежной
Тебе покажется река.
Сунь У-кун быстро спустился на землю и сказал:
– Учитель, река эта так широка, что нечего и думать перейти ее. Вы знаете, что мои глаза очень зорки. Днем я вижу все, что ожидает нас на расстоянии в тысячу ли, и даже ночью могу рассмотреть все, что делается на расстоянии в пятьсот ли. Но сейчас, сколько я ни смотрел, я никак не мог увидеть противоположного берега. Трудно даже представить себе, какой ширины эта река.
Услышав это, Трипитака пришел в отчаяние. Он не мог даже слова выговорить и, всхлипывая, бормотал:
– Ученики мои, что же мы будем делать?
– Не горюйте, учитель, – сказал тут Ша-сэн. – Взгляните, мне кажется, что там стоит человек.
– Да это как будто рыбак вытаскивает сеть, – подтвердил Сунь У-кун. – Обождите, сейчас я пойду поговорю с ним.
В несколько прыжков Сунь У-кун с посохом в руках очутился около того места, где они увидели рыбака. И каково же было его удивление, когда перед ним оказался не человек, а каменная плита. На плите в старинном стиле «чжуань» были написаны три крупных иероглифа: «Река, Достигающая неба». Пониже были еще две строчки в десять иероглифов, только поменьше. Надпись гласила: «Ширина реки восемьсот ли. Лишь немногим удалось перейти ее».
– Учитель! – крикнул Сунь У-кун, – посмотрите, что здесь написано.
Когда Трипитака подошел к плите и прочел надпись, из глаз его полились слезы.
– Ученик мой, – молвил он, – покидая город Чанъань, я не думал, что путь в Индию так труден. Мне и в голову не приходило, что всякие злые духи и демоны будут чинить мне препятствия и что мне придется пересекать столько гор и рек.
– Прислушайтесь, учитель! – воскликнул Чжу Ба-цзе. – Вам не кажется, что где-то бьют в гонг? Очевидно, кто-то устроил для монахов трапезу. Хорошо бы нам попасть туда. Мы подкрепились бы немного, узнали бы, где переправа, и завтра перебрались бы через реку.
Трипитака прислушался: откуда-то действительно доносились удары гонга.
– Это, несомненно, буддийские монахи, – молвил Трипитака. – У даосов не бывает такой музыки. Мы должны сейчас же отправиться туда.
И они пошли прямо на звуки. Сунь У-кун, как всегда, шел впереди. Дорога была ужасная. С трудом, по ухабам, перейдя песчаную отмель, они увидели селение, дворов примерно на пятьсот; по виду дома принадлежали зажиточным хозяевам.
Вдоль горы идет дорога,
Бьет источник у обрыва,
Крики жалобные птицы
Раздаются в ветках ивы.
Все калитки на запоре,
На засовах – все ворота,
И на отмелях песчаных
Цапель сладкая дремота.
Уж не слышно звуков флейты,
Не гремят вальков удары,
Лишь качается осока,
Шелестя листвою старой.
Да камыш под ветром гнется
И трепещет на болоте;
Лай доносится собачий
Из закрытых подворотен.
Не видать в окошках света,
И людей – как не бывало;
Лишь рыбак на переезде
В лодке дремлет у причала.
В небе диск висит зеркальный,
И дыханье ряски белой
С ветром с берега другого
Чуть заметно долетело.
Трипитака сошел с коня. Возле одного дома, находившегося как раз в начале улицы, развевался флаг. Во дворе был виден свет фонарей, оттуда доносился аромат благовоний.
– Сунь У-кун, – сказал тут Трипитака, – пожалуй, здесь лучше, чем в пещере у реки или на горе. В доме мы сможем укрыться от холода и спокойно поспать. Только вам пока лучше не ходить туда. Вы настолько безобразны, что одним своим видом можете навлечь беду, и мы останемся без пристанища. Сначала пойду я и попрошу хозяина пустить нас на ночь. Если он согласится, я позову вас. Если же откажет, все равно не устраивайте скандала.
– Пожалуй, это правильно, – согласился Сунь У-кун. – Вы идите, а мы подождем вас.
Трипитака снял плетеную шляпу, поправил балахон и с непокрытой головой и посохом в руках подошел к воротам дома. Ворота были полуоткрыты, однако Трипитака не решился войти во двор. Он постоял немного и вскоре увидел, как из ворот вышел старец, с четками на шее. Бормоча молитву, старец стал закрывать ворота. Трипитака, молитвенно сложив руки, поспешил обратиться к нему.
– Почтенный благодетель, – громко произнес он, – разрешите спросить вас.
– Вы опоздали, почтенный монах, – отвечал старец, тоже кланяясь.
– Как опоздал? – спросил Трипитака.
– А очень просто, ничего уже не осталось. Вам следовало прийти пораньше. Монахи, для которых мы устроили трапезу, ели сколько их душе было угодно. Кроме того, мы дали каждому из них по три шэна риса, по куску полотна и еще немного денег. Жаль, что вы так поздно пришли.
– Почтенный
