когда ложусь спать, – ответил Жеан. – В этот час мне вспоминаются упоительные ласки, которые выдумывал мой друг, желая доставить мне удовольствие, и которые заставляли меня пылать ещё сильнее.
– Ах, кузина, расскажите мне что-нибудь о нём! Поведайте обо всём, что есть в любви хорошего, поведайте той, кто живёт под сенью стариковских седин, охраняющих своими снегами от пыла страстей. Расскажите об этом, ведь вы теперь исцелились от любовного недуга; мне ваш рассказ пойдёт лишь на пользу, и злоключения ваши послужат спасительным уроком для нас обеих, несчастных женщин.
– Не знаю, следует ли мне послушаться вас, дорогая кузина, – ответил юноша.
– Но почему же вы сомневаетесь?
– Ах! Потому что лучше делать, чем говорить! – отвечала Сильвия, испустив тяжкий вздох, похожий на басовую ноту органа. – Кроме того, боюсь, что мой лорд слишком щедро одарил меня любовными радостями, и даже крохотной частицы их, которую я вам передам, будет вполне достаточно, чтобы подарить вам дочку, а во мне то, от чего родятся дети, на время ослабеет…
– Скажите по совести, – молвила Берта, – а это не будет грехом?
– Напротив, это будет праздником и здесь, и на небесах; ангелы прольют на нас свои благоухания и будут услаждать нас райской музыкой.
– Расскажите ясней, кузина, – попросила Берта.
– Если вы желаете знать, вот как одарял меня радостями мой прекрасный друг!
С этими словами Жеан, в порыве нахлынувшей страсти, заключил Берту в свои объятия; озарённая светильником, в белоснежных своих покрывалах, она была на этом греховном ложе прекрасней свадебной лилии, раскрывающей свои девственно-белые лепестки.
– Обнимая меня так, как я сейчас обнимаю вас, – продолжал юноша, – он говорил мне голосом более нежным, чем мой: «О Сильвия, ты вечная любовь моя, бесценное моё сокровище, радость дней и ночей моих; ты светлее белого дня, ты милее всего на свете; я люблю тебя больше Бога и готов претерпеть за тебя тысячу смертей. Умоляю тебя, подари мне блаженство!» И он целовал меня, но не так грубо, как целуют мужья, а нежно, как голубь целует свою голубку.
И тут же, чтобы показать, насколько лучше лобзают любовники, юноша прильнул поцелуем к устам Берты, пока не выпил с них весь мёд; он научил её, что своим изящным, розовым, как у кошки, язычком она может многое сказать сердцу, не произнося ни слова; затем, воспламеняясь все более и более от этой игры, Жеан перенёс огонь своих поцелуев с губ на шею, а от шеи к самым прекрасным плодам, которыми женщина когда-либо вскормила своего младенца. И тот, кто не поступил бы точно так же, очутясь на его месте, мог бы по праву считать себя глупцом.
– Ах! – вздохнула Берта, без ведома своего уже охваченная любовью. – Вы правы. Я согласна, так гораздо приятнее… Надо будет рассказать об этом Эмберу.
– В своём ли вы уме, дорогая кузина? Не говорите ничего вашему старому мужу, он всё равно не может сделать свои руки, грубые, будто прачечный валёк, такими мягкими и приятными, как мои, а его седая, колючая борода будет лишь оскорблять своим прикосновением этот источник всех наслаждений, эту розу, где таятся все наши помыслы, наше счастье и благополучие, вся любовь наша и вся судьба. Знаете ли вы, что живой цветок требует, чтобы его лелеяли, а не сокрушали, словно катапультой? Я покажу вам сейчас, как нежно обращался со мною англичанин, которого я любила.
И, говоря так, прелестный друг Берты, набравшись храбрости, затеял такую жаркую перестрелку, что бедняжка Берта воскликнула в непорочности души своей:
– О кузина, ангелы прилетели к нам! Пение их так прекрасно, что у меня не хватает силы им внимать, а потоки света, которые они излучают, так ярки, что глаза мои закрываются…
И в самом деле Берта изнемогала под бременем любовных восторгов, звучавших в ней, как самые высокие ноты органа, сиявших, как самая великолепная заря, разливавшихся по её жилам, как тончайший мускус; они разрешили в ней все узы жизни, чтобы дать жизнь плоду любви, возникающему в материнском лоне при столь бурном волнении, с которым ничто на свете сравниться не может. Берте казалось, что она вознеслась на небеса, до того было ей хорошо; очнувшись от райского сна в объятиях Жеана, она воскликнула:
– Ах, зачем я вышла замуж не в Англии!
– О прекрасная моя повелительница, – сказал Жеан, никогда ещё не знавший такого блаженства, – ты соединилась со мной во Франции, где умеют любить ещё лучше; ведь я – мужчина, и я отдал бы за тебя тысячу жизней, если бы их имел!
Тут бедная Берта испустила такой страшный крик, что от него содрогнулись стены, и соскочила с кровати, стремительная, как саранча из египетских казней. Упав на колени перед аналоем, она молитвенно сложила руки и заплакала, проливая столь обильные потоки жемчужных слёз, каких не проливала и Мария Магдалина.
– О, горе мне! – вскричала она. – Я обманута дьяволом, принявшим облик ангела! Я погибла, ведь я отлично знаю, что стану матерью и произведу на свет прекрасное дитя, но я виновата не более, чем была виновата ты, Дева Мария. Вымоли же мне прощение у Бога, ежели мне не будет прощения на земле от людей, или пошли мне скорую смерть, чтобы мне не пришлось краснеть перед моим супругом и повелителем!
Услышав, что Берта не сказала ничего дурного о нём, и сильно озадаченный горьким её раскаянием после столь упоительных игр любви, Жеан поднялся с кровати; но лишь только Берта услыхала, что её архангел Гавриил зашевелился, она тотчас вскочила на ноги и обратила к нему своё заплаканное лицо и глаза, пылавшие священным гневом, что делало их ещё прекраснее.
– Если вы приблизитесь на
