тридцать, так и пятьдесят, но, как понял Шкип, Чунг этот был старым школьным товарищем Хао, из чего следовало, что ему чуть за сорок. Он не смазывал волосы гелем, и они торчали на макушке вертикально вверх. У него была смуглая кожа – на такой даже самые неглубокие царапины надолго оставляют шрамы. Густые брови частично смыкались над переносицей. Уши крупные, подбородок скошенный. Лицо некрасивое, но дружелюбное. Одет он был в синие джинсы какого-то непривычного оттенка и донельзя азиатского вида, зелёную футболку, которая была ему несколько маловата, – и то, и другое довольно новое на вид, – чёрные тенниски с высоким берцем, также, по-видимому, азиатского происхождения, также новые и на босу ногу. Обе ладони Чунг держал на коленях, а обе стопы – на полу. Между ног у него лежал травянисто-зелёный вещмешок, вероятно, новый и опавший – стало быть, вероятно, пустой. Чунг любезно встретился со Шкипом взглядом. Белки его глаз имели какой-то желтоватый оттенок. Может быть, вся его расслабленная манера держать себя проистекала из-за болезни.
В этот миг, самый подлинный, самый неподдельный из всего крестового похода Шкипа в качестве рыцаря Холодной войны, дядя казался ему рассеянным, всё никак не садился, бродил от окна к окну, выглядывал на улицу и даже не удосужился представить собравшихся друг другу.
– Шкип, пошли со мной. Новости есть. Пошли со мной на крыльцо.
Они встали перед входом на тёплом и сыром утреннем воздухе – Шкип подумал, что стоило бы подняться и надеть ещё что-нибудь помимо купальных шорт и футболки, – и тогда полковник объявил:
– Шкип, у меня плохие новости.
– Больше похоже на хорошие.
– Да, это он, это наш человек.
– Так это же хорошая новость!
– Нет. То есть да, – сказал полковник. – Вот что, Шкип. Мать у тебя умерла. Беатрис. Беа.
Это известие сразило Шкипа подобно удару в грудную клетку. И всё же его смысл не укладывался в голове.
– Что за чёрт? – проговорил Шкип.
– Ужасно не вовремя. А каблограмма пришла три дня назад.
– Нет. Не верю.
– Шкип, ты не стой. Давай-ка присядем.
Они опустились на ступеньку. На прохладный потёртый гранит. Дядя потянулся правой рукой в нагрудный карман. Левую же поместил Шкипу на правое плечо. Теперь Шкип держал бледно-жёлтый лист бумаги. Когда бы впоследствии ни проигрывал он в памяти это мгновение, от этих подробностей избавиться не удавалось, приходилось вспоминать и их тоже.
– Сейчас вернусь, принесу попить, – сказал полковник и оставил его наедине с каблограммой. Шкип перечитал её несколько раз. В ней пастор – духовный наставник матери – объяснял, что та скончалась из-за неких осложнений, связанных с профилактической радикальной гистерэктомией. Что бы это ни значило. Пастор выражал соболезнования и, что самое главное, обещал помолиться за душу усопшей.
Вернулся полковник со стаканом в руке.
– «Профилактическая радикальная гистерэктомия», – процитировал Шкип. – Как вам это нравится?
– Вот. Вот. На, выпей. Тебе нужно хлебнуть чего-нибудь покрепче.
– Господи Иисусе… ладно.
Дядя встал над ним, протягивая стакан, но принять его Шкип не смог. Развернув руки ладонями кверху, он держал каблограмму, словно кучку хрупкого праха.
– Я же не смогу быть на похоронах.
– Плохо дело.
– Надеюсь, кто-то на них всё-таки придёт.
– Она была славная женщина. Уверен, по ней много кто скорбит.
Полковник наполовину опорожнил стакан, который принёс сюда для племянника.
– Каблограмма пришла три дня назад. Я был в Каофуке. Мне сообщили по радио, что пришла какая-то каблограмма, и я намеревался с кем-нибудь связаться и узнать, что там в ней, да так и не сподобился – столько сейчас приходит всех этих каблограмм, и в основном настолько все пустяковые, сам знаешь… Да и вообще, откровенно говоря, Шкип, мысли у меня были заняты другим.
– Что ж, нет, вам и не обязательно… вы же понимаете…
– Всему конец. Нет больше «Эха». По милости Джонни Брюстера, по всей вероятности. А может, и нет. Насколько я знаю, они просто оттесняют нас с дороги, чтобы можно было приступить к ковровым бомбардировкам территории.
– Господи.
– Так что извини за задержку. Когда я вернулся, Чунг сказал, что готов приехать. А я-то со всей этой суматохой вокруг потери Каофука почти совсем про него позабыл.
– Похороны послезавтра.
– Ну езжай, если чувствуешь, что должен.
– Очевидно, я не могу.
– Ничего, дома поймут. Они ведь осознают, что ты на войне.
– Можно мне мой напиток?
– Ох ты ж блин!
Шкип осушил стакан.
– Так, Шкип, я тебя сейчас оставлю на пару минут, чтобы ты взял себя в руки. А потом ты будешь нужен нам в доме и готовым приступить к работе.
– Знаю… Господи. Всё в один день!
– Мне жаль, но так уж получилось.
– Разумеется. Я сейчас.
Шкип устремил взор за ворота, на дорогу. О матери он сейчас совсем не думал. Решил, что подумает о ней как-нибудь потом. Невозможно было предсказать ход всех этих эмоциональных переживаний – у него ещё ни разу не умирала мать. Да и вообще никто из близких. Отец ушёл из жизни до того, как Шкип достиг сознательного возраста. Дядя Фрэнсис потерял сына, когда тот был ещё юношей – он утонул, отплывая под парусами от полуострова Кейп-Код; а уж обо всех боевых товарищах, павших в войнах, и говорить нечего. Да чего там, Шкип и сам ведь своими глазами видел, как дядя пристрелил человека, что свешивался с ветки дерева. Представьте себе – люди-то, оказывается, смертны! Он уже жалел о том, что этот миг пришлось претерпевать в одиночку. В этом для него не оказалось никакого толку. Когда дядя вернулся и сел рядом, Шкип был очень этому рад.
– Что ж, дядя. Теперь твой племянник – круглый сирота.
– Беатрис была чудесной женой моему брату. Никогда ещё об этом не думал, Шкип, но ведь он, должно быть, погиб на пике собственного счастья. Длилось оно недолго, однако он был с нею очень счастлив.
– Это они её убили. Эти костоломы.
– Нет-нет-нет. Они своё дело знают. Ты же видел, на что они способны. Привозишь им пехотинца, раздербаненного на полдесятка кусков, – так через год он уже готов к военному параду!
Шкип сложил каблограмму пополам и опять пополам, но так и не решил, какой из карманов будет лучше ею осквернить. Он размахнулся над головой и швырнул поганую бумажку в сторону дороги.
– Знаешь что? Твой папа знал, что почём. Женился рано. Был не как остальные из нас. Чёрт, да в нашем роду никто из нас не похож на остальных! Во мне пять футов восемь дюймов, если измерять в ботинках. А в твоём дяде
