через стол, уже не скрывая презрения.
— Ты не хотел партнершу. Ты хотел украшение на руку. Молчаливое, послушное, которое будет сиять, когда ты этого захочешь, и не будет иметь собственного голоса. Ну так извини, я не умею играть в пассивную безделушку. И твой цирк с поклонами и приказами только доказал, что ты не видишь во мне ничего, кроме очередного атрибута своего положения.
Я замолчала, тяжело дыша. Вся моя броня из безразличия рухнула, обнажив сырую, незаживающую рану обиды.
— Так что не говори мне о черте, которую я перешла. Ты сам превратил наши отношения в арену для своих представлений. А я просто устала быть зрителем на своем собственном унижении.
— Я не устраивал цирк, — его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. — Я лишь обозначил. Для всех. Кто ты теперь для меня. И для моего клана.
Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, как будто это было не мнение, а закон природы.
Я фыркнула, и в этом звуке было столько горькой насмешки, что, казалось, воздух дрогнул.
— И кто же? — мои слова прозвучали ледяными осколками. — Игрушка? Зверушка? Белая Волчица-трофей? Что я из себя представляю в этой твоей великой «обозначенной» роли, Багровый? Вещь, которую ты показываешь своим дружкам, чтобы они ахнули? Приз, который ты выиграл в нашей войне?
Я встала, оперевшись ладонями о стол, и наклонилась к нему, мои глаза горели.
— Потому что если это так, то ты сильно ошибся в выборе трофея. Потому что трофеи не бьют своих хозяев учебниками по голове. И не сбрасывают с себя их кольца. Ты хотел обозначить? Обозначь это.
— Ты — моя женщина. — Его слова прозвучали не как объяснение, а как аксиома, не требующая доказательств. — И я сделал то, что должен был сделать. Я оповестил своих ближних. И напомнил им об уважении. К моей паре.
Он произнес это с такой простой, дикарской убежденностью, что на мгновение у меня перехватило дыхание. В его мире все было именно так. Нашел пару — показал стае. Чтобы все знали, что тронуть ее — значит объявить войну ему. Его методы были грубыми, примитивными, но в их основе лежала не просто жажда обладания. Лежал инстинкт защиты. Искаженный, уродливый, но... настоящий.
Я смотрела на него, и моя ярость вдруг столкнулась с этим осознанием. Он не просто выставлял меня напоказ. Он... метил территорию. По-своему. По-волчьи. Ограждал меня от потенциальных угроз со стороны своей же стаи самым простым способом, который знал — демонстрацией силы и прав собственности.
Но понимание не означало принятия.
— Твоя женщина, — повторила я тихо, и в моем голосе не было уже прежней ярости, лишь усталая горечь. — Но не твоя собственность, Рэй. Ты можешь требовать уважения к ней от других. Но сначала ты должен научиться уважать ее сам. А уважение не начинается с приказов и принуждения.
Он пропустил мои слова мимо ушей, словно я и не говорила вовсе. Его взгляд был прикован к своей правде, к своей обиде.
— А вот ты, — его голос стал низким и опасным, — показала при всем честном народе свое пренебрежение к Альфе. Я стерпел кофе. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая, незаживающая рана. — Но кольцо. Слова, что я — кобель!
Он встал, и его тень накрыла меня. Весь его гнев, вся ярость, которую он сдерживал все это время, вырвались наружу одним сокрушительным обвинением.
— Ты выбросила нашу связь им всем в лицо! Ты плюнула на все, что это значит! Для меня! Для моего клана! Ты думаешь, это просто кусок металла? Это — моя клятва! Моя защита! А ты швырнула ею в грязь, как ничего не стоящую безделушку!
Он ударил кулаком по столу, отчего вздрогнули стопки книг. Но это был не просто гнев. В его голосе, в его глазах, была оголенная, дикая боль. Боль от предательства.
— Я стерпел твой нрав, твои укусы, твои побеги! Но этого... Этого я не потерплю, Лиля. Никогда. Никто. Слышишь? Никто не имеет права пренебрегать стаей Багровых. И мной. Даже ты. Особенно — ты. Эта связь — не только твоя защита. Это твой долг. Ты можешь ненавидеть меня, брыкаться, кусаться. Но предать клан, который принял тебя? Унизить его символ? Этого я не спущу. Никому.
Я непроизвольно сглотнула, глядя в его глаза. В них не осталось ни тени игры, ни привычной ярости. Только холодная, безжалостная решимость. Это уже была не игра. Это был его долг — приручить свою пару. И если нужно — силой.
Он сделал последний шаг, и его тень полностью накрыла меня. Воздух стал густым, тяжелым, пахнущим грозой и пеплом.
— Ты думала, это игра в кошки-мышки? В своевольную невесту? — его голос был низким и безжизненным, как сталь. — Нет, Лиля. Это — долг. Мой долг — сделать тебя своей. По-настоящему.
Его рука сжала мое запястье. Не больно, но и не отпуская. Железная хватка, не оставляющая сомнений.
— И если для этого нужно сломать тебя... я не сделаю это..
Я всхлипнула — короткий, непроизвольный, жалкий звук, вырвавшийся из самой глубины горла.
И я увидела это. Всего на секунду. Быстрее, чем моргание. В его багровых глазах промелькнуло что-то чужое, мягкое. Что-то похожее на жалость. Но это было лишь мгновение.
Прямо на моих глазах эта трещина захлопнулась, затопленная ледяным, всепоглощающим огнем. Взгляд снова стал чужим, твердым и безжалостным. Взглядом Альфы, который не признает слабости. Ни в ком. И особенно — в себе.
— Слишком поздно для слез, колючка, — прорычал он, и его голос снова был полон той самой стальной уверенности, что не оставляла места для сомнений. — Ты сама выбрала этот путь.
Я вырвалась. Резко, с отчаянием, которого он, наверное, не ожидал. Его пальцы на миг разжались от неожиданности, и этого хватило. Я побежала. Не думая, не оглядываясь, не строя планов. Впервые я просто бежала. От него. От его долга. От его ярости. От этого удушья, что звалось «связью».
Я выскочила на улицу, и холодный воздух обжег легкие. Снег, выпавший пока я была в библиотеке, хрустел под ногами. Я плюнула на свою гордость, на свое достоинство, на все, что заставляло меня прежде стоять и сражаться. И просто бежала. Сквозь снежную пелену, в неизвестность, лишь бы подальше от того, что он называл «долгом». Снежинки
