он правда любит тебя. По-своему, криво, уродливо, по-багровски. Но любит.
Она выдохнула и отпустила мою руку, откинув медь рыжих волос с плеча.
— Так что да, он конченый идиот, который не знает, как с женщиной обращаться, кроме как таскать ее за шкирку. Но его сердце... оно болит. Из-за тебя. И это — единственная правда.
Лекса вздохнула, ее взгляд стал серьезным, почти взрослым. Она снова взяла мою руку, но на этот раз ее прикосновение было другим — не утешающим, а скорее... объясняющим.
— Лиль, я знаю, что ты бросила ему кольцо. — Она произнесла это без осуждения, просто как факт. — И я знаю, что он дебил, который довел тебя до этого. Сто пудов, он сам виноват.
Она посмотрела на темный металл печатки на моем пальце.
— Но это кольцо... — она провела по нему пальцем, — ...просто прими его как данность. Да, он надел его, будучи идиотом. Но смысл... смысл не только в нем. Это знак. Знак того, что ты принята в наш клан. Такой какая есть. Со своим характером, своей волей и своим правом швыряться вещами в его тупую башку.
В ее глазах вспыхнул огонек.
— И это наша защита. Тебе. Не только от него. От всех. От чужих кланов, от любых угроз. И... — она понизила голос до шепота, — ...от его отца. От Альфы Багровых. Пока это кольцо на тебе, даже Оскар не имеет права тебя тронуть. Оно обязывает его защищать тебя, как свою кровь. Так что... носи. Не ради Рэя. Ради себя. Потому что в нашем мире такая защита дорогого стоит.
Я слабо кивнула, чувствуя, как тяжесть на пальце обретает новый, неожиданный смысл.
— Ну, наверное, я погорячилась, когда кинула ему в грудь его... — пробормотала я, и в голосе моем слышалась уже не ярость, а усталая досада.
Лекса фыркнула, и ее лицо озарила широкая, беззаботная ухмылка.
— Ахаха! — рассмеялась она, откидываясь назад. — Хотела бы я видеть этот момент! Честно, жаль, что не сняла на видео. Думаю, у него было такое лицо, будто его собственная тень его предала. Наш гордый наследник, а ему — бац! — кольцом в грудь! Это просто шедевр!
Ее смех был заразительным, и я, несмотря на всю боль и усталость, почувствовала, как углы моих губ сами собой поползли вверх. В ее словах не было злобы. Было какое-то дикое, сестринское злорадство, которое странным образом... сближало. Она не оправдывала его. Она смеялась над ним. И в этом была своя, особенная правда.
И тут дверь в палату снова открылась. На пороге стоял он.
Но картина была совсем не той, что я ожидала. В его мощных руках он сжимал... огромный, пышный букет. Белые розы. Безупречные, нежные, с каплями влаги на лепестках, они казались абсолютно чуждыми всему его дерзкому образу. Я застыла не в силах отвести взгляд. Мой мозг отказывался обрабатывать это зрелище. Рэй Багровый. Держит цветы. Белые розы. Это был какой-то сюрреалистичный сон на фоне жара и лекарств.
Лекса, сидевшая на кровати, резко выпрямилась, ее брови уползли под рыжую чёлку. Она бросила на брата быстрый, оценивающий взгляд, затем на меня, и ее губы дрогнули в сдержанной ухмылке.
— Ну, я, пожалуй, пойду, — выдохнула она, поднимаясь. — Похоже, мне здесь не место сейчас. Выздоравливай, Лиля.
И она быстро, почти бесшумно, ретировалась за дверь, оставив нас наедине с этим немым, невероятным доказательством того, что Багровый, оказывается, способен и на такое. Он стоял, не двигаясь, с этим абсурдным букетом в руках, и смотрел на меня. И в его глазах, помимо привычной твердости, читалась какая-то неловкая... растерянность. Я медленно села на койку, откинувшись на подушки и уставившись на него. Все мое тело еще ныло, но сейчас главной была не физическая боль, а полная каша в голове.
Он вошел, за ним с тихим щелчком захлопнулась дверь и он замер посреди палаты, все еще сжимая в руках тот нелепый, огромный букет. Белые розы. На фоне его темной одежды и сурового лица они смотрелись как артефакт из другого измерения.
Он стоял, словно не зная, что делать дальше. Его пальцы сжимали стебли так, будто он держал не цветы, а гранату. Он перевел взгляд с меня на розы и обратно, и его горло сдвинулось.
— Цветы... — наконец процедил он, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти растерянно.
Это было не объяснение. Не оправдание. Это было просто... констатация факта. Словно он и сам не мог поверить, что стоит здесь с этим. И в этой неловкой, неумелой подаче было что-то настолько искреннее, что все мои приготовленные колкости застряли в горле. Я могла бы злиться на его ярость, ненавидеть его силу. Но как можно злиться на такую беспомощную, неловкую попытку?
Я хихикнула. Короткий, сдавленный звук, вырвавшийся вопреки всему — вопреки обиде, вопреки болезни, вопреки этой нелепой ситуации. Это был смех замешательства, нервного срыва и чистого, неподдельного удивления и он смотрел на меня. Смотрел с полным, абсолютным недоумением. Его брови поползли вверх, а в глазах, обычно пылающих уверенностью или яростью, читалась растерянность щенка, которого только что окатили холодной водой. Он явно ожидал чего угодно — новых упреков, молчаливой ненависти, ледяного отчуждения. Но смеха? Смеха он явно не ожидал.
Он стоял, все еще сжимая в руках свой дурацкий букет, и смотрел на меня, будто я начала говорить на древнем демоническом диалекте и от этого его потерянного вида мне вдруг стало... легче, потому что в этот миг он не был всемогущим Альфой. Он был просто парнем, который принес цветы девушке и совершенно не знал, что с этим делать дальше.
— Лиль... — выдохнул он, и в его голосе прорвалось что-то сдавленное, хриплое.
И тогда он сделал два шага. Всего два. Но они были такими быстрыми, такими решительными, что он оказался передо мной, пока я еще не успела моргнуть. Он все еще сжимал в руке букет, но теперь его взгляд был прикован только ко мне. В его глазах не было ни ярости, ни растерянности. Была какая-то оголенная, невыносимая интенсивность. Он не говорил ничего. Просто стоял, дыша чуть слышно, и смотрел. В этой тишине, в этом внезапном приближении было больше смысла, чем в любых словах. Он был здесь. Непоколебимый, неудобный, настоящий и от этого у меня внутри все перевернулось.
— Что, будущий владыка Багровых, Рэй Оскарович, — выдавила я,
