Глядя на пошатывающуюся от напряжения Кло, Маан понял, что угроза была отнюдь не иллюзорна. «Сделает», — понял он. И черные искры полыхнули еще раз, подтверждая это. Это уже была не Кло. Точнее, это он уже не был Мааном, и красивая, рано постаревшая женщина, стоявшая перед ним, не пыталась скрыть ненависти. Маан подумал о том, что она, наверно, смогла бы убить его сейчас. Окажись в руках подходящее оружие. И уверенность в том, что можно уничтожить отвратительное порождение Гнили одним выстрелом. В последнем он уже и сам не был уверен.
— Заткнись, или я сломаю тебе челюсть, — прохрипел он, оскалясь, — Держи себя в руках! Она не ребенок, она все видит… — но Кло молчала, и ему пришлось добавить, — Я не прикоснусь к ней.
«Никогда» — хотел было он сказать, но не сказал. В этом не было нужды. Кло понимала это и так.
Войс-аппарат зазвонил, когда до срока, намеченного Мааном, оставалось четыре дня. Издал резкую колючую трель и замолк, будто наслаждаясь произведенным эффектом. Маан заворчал, ворочаясь.
Последние несколько дней он не выходил из спальни. Отчасти оттого, что любой источник света заставлял его испытывать приступ мучительной и долгой рези в глазах. Должно быть, начала перестраиваться сетчатка, а может изменения затронули и стекловидное тело. Когда он заглянул в зеркало, на него уставились незнакомые глаза странного, желтовато-серого, как протухший бульон, цвета. Взгляд их был неприятен — какой-то копошащийся, слизкий. Прежде чем Маан понял, что делает, раздался приглушенный хруст стекла и на пол посыпались неровные треугольные осколки. Он даже не порезал руки — кожа на ладонях стала плотная, нечувствительная, твердая. С тех пор он не видел своих глаз, но полагал, что вряд ли они изменились в лучшую сторону.
Он стал добровольным затворником, спрятавшись в самом темном углу дома, соорудив там подобие звериного логова, в котором теперь проводил все время, не ограниченное отныне сном. Маан не спал уже несколько дней, на смену бодрствованию, наполненному равнодушным созерцанием и дневными, пришедшими в яви, кошмарами, вместо сна являлся короткий период муторного забытья, после которого он приходил в себя еще более помятым и выдохшимся. Его телу больше не нужен был сон, оно училось черпать энергию иным, неизвестным ему, способом.
Он стащил в угол все одеяла из их с Кло спальни и большую часть дня проводил теперь там, замотавшись с головой в когда-то благоухающее тряпье. Редкие звуки, доносившие из-за плотно закрытой двери — шарканье шагов, звон кухонного стекла — заставляли его морщиться. Эти звуки сейчас были ему отвратительны, как треск насекомых. Он хотел тишины — студеной, мертвой, бездонной. Каждая проносившаяся по улице машина вызывала у него приступ мигрени, острый и колючий, как впившаяся в виски стальная шипастая проволока, от скрипа пола под чьими-то ногами в челюсти возникала резь, а рот наполнялся вонючей липкой слюной.
Последнее чудо превращения. Отмирание социальных связей. Он ждал этого симптома, не догадываясь лишь о том, в какой форме он придет. Все оказалось даже проще, чем он думал. И мысль о том, что все так просто и естественно, внезапно понравилась ему настолько, что Маан издал несколько нечленораздельных звуков, похожих на скрежет.
Когда-то ему казалось странным, как Гнильцы могут находить удовольствие в сырых каменных мешках, полных холодного камня и неверных теней, в норах из гнилой арматуры, наполненных ржавой водой. Ему казалось, что никакой живой организм, вне зависимости от того, на какой планете он был рожден, не запрет себя добровольно в руинах трубопровода, где нет ничего кроме шелеста крысиных лап и сочащегося запаха разлагающихся подземных миазмов.
Он ошибался. Собственный дом сейчас казался ему несоизмеримо более отвратительным. Он был наполнен звуками и запахами, которые рождали внутри Маана лишь непонимание и страх, этот дом оглушал, сводил с ума. Этот дом медленно переваривал его, выдавливая живительные соки, стискивал со всех сторон, нависая над головой тоннами мертвого безжизненного пространства, растворял в себе. Иногда, особенно в ночные часы, это ощущение наваливалось на него так, что, казалось, вот-вот заскрипят претираемые друг о друга внутренности. В такие моменты Маан вскакивал, не отдавая себе отчета в собственных действиях, его увечное колченогое горбатое тело трепетало в судорогах смутного всеподчиняющего желания. Так не сознающий себя вампир, должно быть, мечется, ощущая рядом теплую податливую плоть, наполненную горячей кровью. Несколько раз приступ был столь силен, что Маан едва не рванулся прямо в окно, раздирая в звенящие куски податливую раму. Но что-то в нем оставалось неизжитое, тянущее назад, трясущееся от страха, безнадежно человеческое. Какой-то отголосок, едва слышимый в общем скрежете руководящих им теперь желаний. Маан тщился оборвать его чтобы закончить мучения, но тот тянулся, долгий и серый, как гнилой нерв из зуба, слишком прочный, слишком человеческий…
Кло и Бесс он не видел уже два дня. Но судя по тому, что под окнами с визгом тормозов не останавливались безликие и оттого еще более страшные фургоны Контроля, их уговор все еще был в силе. Сейчас это было едва ли не безразлично Ману. Он хотел тишины и пустоты. До тех пор, пока из него не вылупится, разорвав ветхие человеческие обрывки, то существо, для которого он был лишь биологической подпиткой, как парализованный осиным жалом жук для отложенных в его плоть личинок. Маан давно не думал о том, что последует за этим. Просто потому, что «это» было последним событием в его жизни, которое он сможет почувствовать. Не смерть, но хуже нее. Не прекращение существования, но нечто еще более отвратительное.
В этот момент зазвонил войс-аппарат. Несколько секунд Маан осоловело глядел на него — резкая, рвущая душу, трель, заставила его растеряться, как и всякий резкий звук — но этот был куда более опасен. Войс-аппарат. Злая, хитрая машина, следящая за ним из своего темного угла. Сверчок, отлитый из стали и пластика. Маан дернулся в его сторону, затрещали ставшие ломкими и непослушными пальцы правой руки, готовясь смять тонкую трубку. Но он заставил себя остановиться, защитный механизм, единственное, что осталось ему в наследство от Джата Маана, инспектора Контроля, предостерег его от решительных действий. Еще не время. Пока нельзя. Будь терпелив. Скоро ничего этого не будет, но для этого тебе придется постараться. Не дай им поймать тебя на последнем шагу.
«Пусть возьмет Кло, — шепнул ему кто-то, — Ты уверен, что еще способен говорить?..»
Но это была плохая мысль, неправильная. Кло сейчас не в том состоянии чтобы руководить своими действиями. Даже окажись это кто-то из соседей, нет гарантий, что она не сорвется, не наговорит чего-нибудь из того, о чем потом можно будет пожалеть. О чем пожалеет сам Маан перед тем, как рука, обтянутая белым комбинезоном, полоснет его скальпелем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
