и она не сразу поняла, что происходит.
– Ты во мне? – спросила она.
– Господи, ты хочешь сказать, что даже не знаешь наверняка?
Она приоткрыла глаза. Он стоял над ней и мастурбировал.
– Господи, – прорычал он, – у тебя правда так давно никого не было?
Она приказала себе не говорить ничего, что он мог бы воспринять как насмешку или комментарий к его мужской состоятельности.
Он кончил себе в ладонь и плюхнулся рядом, какое-то время болтая о пустяках. Минут через десять или пятнадцать сказал:
– Ты никому не расскажешь? Пообещай.
– Я… не расскажу, – все еще дрожа, проговорила она. – Я уже через это проходила. Оно того не стоит.
В ней вдруг поднялось странное, почти абсурдное чувство жалости. Не потому, что он не был опасен, – наоборот, потому что опасность теперь сочеталась с какой-то жалкой человеческой обыденностью.
И именно это сбивало с толку сильнее всего.
Он отпустил ее руки и начал одеваться.
– Слушай, – сказала она, жалея, что никак не может унять дрожь, – в следующий раз, если запланируешь что-то подобное, захвати хотя бы одеяло. Здесь ужасно неудобно.
Он кивнул и сказал, что проследит, как она уйдет. Она оделась, поцеловала его в щеку – почти автоматически, как медсестра успокаивает пациента, – и ушла. Уже спеша домой, она пыталась понять, зачем это сделала.
«Считай это проявлением человеческой доброты», – сказала она себе. Это точно не было ни романтическим, ни сексуальным порывом.
Дома она уже потянулась к телефону, чтобы вызвать полицию, но тут вспомнила первое изнасилование: бесконечные протоколы, мазки, допросы, полицейских с блокнотами, повторные вызовы в участок, опознания – и при этом никакой уверенности, что все это хоть к чему-то приведет.
Она медленно положила трубку.
Само изнасилование было достаточно страшным и без последующего унизительного хождения по кругу.
Это нападение так и осталось незарегистрированным.
40
Спустя некоторое время Джини Перхэм заподозрила, что у Кевина есть женщины на стороне – например, роскошная риелторша, – однако он убедил ее, что это не так.
– Ты, видимо, считаешь меня Суперменом, – прокомментировал он.
Ей пришлось признать, что он прав. Их отношения достигли той стадии, когда большинство ночей она проводила у него. Теперь, когда его доверие к ней вроде бы укрепилось, их сексуальная жизнь наладилась.
Иначе обстояли другие аспекты их романа. Она по-прежнему считала его скрытным, в особенности в том, что касалось семьи. Как это часто бывает с новой возлюбленной, ее интересовали его покойные предки: отец Гордона – глава споканского мусороперерабатывающего предприятия Харлан, отец Рут – галантерейщик Фред Энфилд, мать Рут, почитаемая членами семьи почти святой, – Эдна Тернли Энфилд.
О детстве Кевин рассказывал редко, но под любым предлогом старался вернуться в старый район на вершине Саут-Хилл и предаться ностальгии с Джеем Уильямсом или Кэти Коу и ее мужем. Когда Джини задавала личные вопросы, он вел себя отстраненно и часто жаловался, что она чересчур любопытна. Ее не покидало ощущение, что он что-то скрывает.
Однажды в начале лета он показал ей свежую рану на левой руке – дугообразный порез, прикрытый лоскутом кожи.
– Как ты поранился? – спросила она.
– Бежал и упал на гравий.
Она присмотрелась.
– Почему у тебя нет ссадины? – спросила она. – Рана круглая и глубокая. Такой от гравия не бывает.
Он не ответил. Его внезапное молчание больше не обижало ее. Она знала, что он не хотел грубить.
Когда он появился с еще одной раной – глубокой царапиной на шее, – она снова спросила, что случилось.
– Ворчунья, – сказал он, – тебе не следует лезть в чужие дела.
Она с радостью сменила тему. Он часто бегал трусцой в темноте и натыкался на злобных собак и низко свисающие ветки – она вспомнила его давнишнее объяснение. «Должно быть, он подвержен несчастным случаям, – подумала она. – Некоторые люди притягивают молнии».
Они часто говорили о совместном беге трусцой или игре в теннис, но ничего не получалось. Он любил бегать и почти жил в спортивном костюме, но на пробежке она видела его всего дважды – несколько кругов вокруг спортивного поля. Несколько раз у него дома она просыпалась после полуночи и обнаруживала, что он ушел бегать.
В конце лета он сказал ей:
– Ты ближе к совершенству, чем любая из женщин, с которой я когда-либо встречался.
– Чего не хватает? – ненавидя себя за кокетство, спросила она.
– Ничего. Ну, знаешь, что тебе пойдет? Стрижка.
В последнее время она и сама об этом подумывала. Еще со старших классов ее каштановые волосы волнами спадали до талии. Работа в сфере недвижимости требовала более консервативной прически, и ей приходилось закалывать волосы пятьюдесятью или шестьюдесятью шпильками, отчего у нее болела голова.
Она подстригла волосы до плеч. А на следующий день пошла в «Салон Шерри», к собственному парикмахеру Кевина, чтобы сделать профессиональную стрижку. Кевин был в восторге. Он заставил ее покружиться.
– Идеально! – восторженно воскликнул он. – Пойдем, мы должны показать Медведихе!
Они помчались к новому дому его родителей – многоуровневому дому в японском стиле, который его мать окрестила «Пять Пиний». Рут Коу хлопнула в ладоши и сказала:
– О, Джини, ты новая женщина!
Джини подумала, не исходило ли все это одобрение из того простого факта, что она стала больше похожа на Рут, но отвергла эту мысль как чересчур надуманную.
В последнее время она порой задавалась вопросом, как у Кевина сформировался вкус. Уж точно не по примеру матери. Стоя перед новым домом, Рут шокировала ее, сказав: «Знаешь, не составит большого труда превратить это в дом в колониальном стиле». Джини не могла себе представить, зачем это нужно. Стильный дом был окружен усыпанным камнями полем с соснами пондероза. Казалось, он в нетронутом виде перенесен из японской деревни – идеальное место для Гордона, когда через год или два он выйдет на пенсию. Как, скажите на милость, его можно превратить в дом в колониальном стиле? Добавив полы, портики, деревянные ставни? Но тогда он перестанет соответствовать антуражу. Если у Рут были такие идеи, зачем они его купили? Ведь не только для того, чтобы повысить анемичные показатели продаж Кевина.
Но, узнав дом получше, Джини, кажется, поняла истинную причину недовольства Рут. Вниз по склону располагалась группа недорогих домов. Их жильцов Рут, в точности как прежде честила соседей по кондоминиуму, пренебрежительно называла «белым отребьем». Джини сочла это еще одной безобидной идиосинкразией. Она почти привыкла наслаждаться обществом этой женщины – хотя бы ради развлечения.
Время от времени Рут даже проявляла сентиментальность. На ее шестидесятилетие в июне Джини вручила ей букет роз,
