— Что случилось, Мариска?
Она всхлипнула:
— Я не могу больше так, Саша. Нервы на взводе. Ты чего-то не договариваешь. Не работаешь. Почему ты не хочешь трудоустраиваться? Боишься чего-то? Я пошла на вторую работу, а ты…
Мариса громко разрыдалась.
Успенский испуганно оглянулся. Как бы кто не обратил внимания. Нет, вокруг ни души.
— Мне надоело, Саша. Ты здоровый мужчина, отлеживаешься. А я на двух работах ишачу…
Денег катастрофически не хватало, и она устроилась в школу медсестер.
— Успокойся, Мариска, — он обнял ее, высушивая слезы поцелуями. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Пойдем домой, обо всем спокойно поговорим. Не на улице же выяснять отношения.
Она послушалась, взяла его под руку. Со стороны они выглядели обычной семейной парой.
Придя домой, Матсон быстро приготовила ужин. Сели за стол. В это время у Успенского окончательно созрел план.
— Мариса, — сказал он, ласково глядя на нее, — ты, конечно, права. Мне надо трудоустраиваться. Хватит иждивенничать. Но для оформления на работу нужна трудовая книжка. Ты знаешь, ее у меня нет — украли. Так случилось…
Он никогда не раскрывался перед ней полностью. Не посвятил и в подлинные обстоятельства своего бегства из Киева. Незачем ей все знать. Для нее он был человеком, который из-за неурядиц в семье лишился высокого поста в НКВД.
— Ты можешь помочь мне устроиться на работу, — сказал он.
— Каким образом?
— Надо достать чистый бланк школы медсестер.
— Для чего?
— Для справки. Что я работал там в должности… Ну, скажем, помощника директора школы по хозяйственной части. Потом заболел и находился на больничном листе. Думаю, достать чистый бланк больничного листа для тебя не составит проблемы. Эти документы плюс заявление об утере трудовой книжки дадут мне основание оформить новую. И тогда наступит конец твоим терзаниям.
На что только не способна любящая женщина! Матсон сделала все, о чем просил ее возлюбленный — выкрала в канцелярии школы чистый бланк и отпечатала на машинке требуемую справку, а также оформила ему бюллетень о пребывании на лечении в муромской больнице с 18 января по 19 марта 1939 года. Штампы и печати — все было подлинным.
Беглый нарком воспрял духом.
И вдруг — неожиданный удар в спину!
Однажды, придя домой после хлопотного дня, проведенного в муторных хождениях по кабинетам закостенелых муромских бюрократов, он обнаруживает, что возлюбленной и след простыл. Все указывало на следы поспешного бегства. Воспользовавшись его отсутствием, Матсон собрала ценные вещи и укатила на вокзал.
Куда она могла умчаться? Наверное, в Москву.
Успенский не ошибся. Вскоре от Мариски пришло письмо, в котором она сообщала, что не намерена с ним дальше жить и в Муром больше не вернется.
Оскорбленный нарком берет билет и, потеряв всякую бдительность, тоже едет в Москву. Встреча, бурная сцена с истерикой, слезами, валерьяновыми каплями.
Так и есть. Матсон испугалась насмерть, осознав, что она натворила. До нее только через несколько суток дошло, в какую историю она влипла. Дело даже не в фиктивной справке о несуществующем месте работы и не в фальшивом больничном листе. Оба эти документа она оформила не на фамилию Успенского, что было бы еще полбеды, а на какого-то неведомого ей Шмашковского Ивана Лаврентьевича. Ее прошиб холодный пот, когда она поняла, что под этой фамилией скрывается ее возлюбленный Саша Успенский. Осознав, чем это ей грозит, Матсон в панике умчалась в Москву, чтобы больше никогда не возвращаться в Муром. Инстинкт самосохранения подсказывал ей: надо подальше держаться от этого страшного человека, с которым она еще недавно связывала надежды на совместную семейную жизнь.
— Дура! Господи, какая я дура! — кричала она в истерике, обхватив голову руками и обливаясь слезами. — Поверила, что любит, что вернулся… Уходи! И не возвращайся никогда! Слышишь? Никогда!
Возлюбленный пытался воздействовать на обезумевшую женщину, но вскоре понял, что это бесполезно. Психологический надлом был слишком сильный. Потрясенная коварством Успенского и возможными последствиями своего необдуманного поступка, Матсон лишь повторяла одни и те же слова:
— Ты втянул меня в уголовщину. Уходи, я не хочу тебя видеть.
Она вытолкала его из квартиры.
Оказавшись на улице, Успенский задумался: что делать? Возвращаться в Муром? Там сразу обратят внимание на отсутствие жены.
Разумнее всего было бы зайти к кому-нибудь из старых сослуживцев — отдышаться, обдумать новую ситуацию. Перебирая в памяти московских друзей, остановился на Виноградове. У него уж точно пару-тройку дней можно перекантоваться.
Виноградов, увидев прежнего начальника, искренне обрадовался. Расположились на кухне. Подняв наполненные на три четверти большие граненые стаканы, громко, с размаха, чокнулись:
— За встречу!
Закуска была не ахти, не из лубянского спецраспределителя, и Успенский понял, что у друга проблемы. Виноградов тоже догадался, что Успенский не на коне.
После третьего стакана разговор на опасную тему перевел гость.
— Выпустили вот… Из Бутырки…
Виноградов понимающе кивнул:
— Я догадался. Долго держали?
— Несколько месяцев, — не стал уточнять Успенский. — Дело прекращено. За отсутствием состава преступления…
Чокнулись за освобождение. Хозяин, не закусывая, налил по новой.
— А теперь за мое освобождение, — поднял он тост. — То же самое — за отсутствием состава…
— Сколько устанавливали невиновность? — спросил Успенский.
— Три с половиной месяца. А точнее — сто десять дней. Слушай-ка, а ведь меня о тебе расспрашивали, — вспомнил Виноградов. — Следователь долго не отставал: расскажи ему о связях с наркомом Украины Успенским.
Гость забеспокоился:
— А ты?
— Что знал, то и рассказал. Ты же не враг народа. Слава Богу, поняли, если отпустили. А как с женой? Ее тоже выпустили?
— А что, ее арестовали? — слова застряли в горле Успенского.
— А ты разве не знаешь? — приподнялся Виноградов. — Ее держали у нас, на Лубянке. Это точно.
Успенскому стало дурно.
— Однако, ну и развезло тебя, — как сквозь сон доносились до него слова Виноградова. — Вот что значит отвыкнуть от этого дела. Ничего, скоро опять придешь в норму… Давай-ка, братец, приляг маленько.
Хозяин уложил гостя на диванчике здесь же, в кухне.
Успенский не сомкнул глаз всю ночь. Мозг сверлила одна мысль: ищут, идут по следу.
Утром он не стал опохмеляться, решительно отстранил заботливо придвинутый хозяином закомый со вчерашней пирушки граненый стакан, снова заполненный на три четверти. Пил только горячий чай. Виноградов опорожнил содержимое своего стакана.
— Ну, я пошел, — сказал Виноградов. — Мне на службу пора. Оставайся до вечера, а потом продолжим.
Он кивнул в сторону початой бутылки.
— Тебе надо недельку пображничать. И отоспаться как следует, — посоветовал Виноградов тоном знатока. — Помогает после освобождения. По себе знаю.
— Нет, сейчас я, пожалуй, пойду, — решился гость. — Вечером встретимся.
— Насчет жены узнавать? — догадался Виноградов.
Успенский не ответил.
Вечером он не пришел к Виноградову. Напрасно тот ждал бывшего сослуживца. Не появился Успенский у дружка и на следующий день.
Беглый нарком заметал следы, петляя по огромной стране.
В очередной раз переодевшись — на этот раз в купленный на вещевом рынке у вокзала грубошерстный пиджак и переобувшись в сапоги, — он мчится в Казань. Там никто из местных чекистов не знает его в лицо и потому вероятность быть опознанным минимальна.
Первая осечка в татарской столице случилась в гостинице — без командировочного удостоверения не поселяли. Он направился в Дом колхозника, где, по идее, порядки должны быть менее строгие, но и там потребовали командировочное предписание. Его не было, и Успенский снова направился на вокзал.
Теперь его пристанищем стали только поезда. Он петлял по стране, как заяц. Из Казани — в Арзамас, из Арзамаса — в Свердловск, оттуда — в Челябинск. В Челябинской области надеялся устроиться на Миасских золотых приисках, затеряться в глухой тайге.
14 апреля 1939 года поезд с беглым наркомом подошел к станции Миасс Южно-Уральской железной дороги.
В тот же день, 14 апреля, в управление НКВД по Свердловской области пришла дополнительная ориентировка с Лубянки. В ней предписывалось немедленно задержать особо опасного преступника Шмашковского Ивана Лаврентьевича, объявленного во всесоюзный розыск. Видавшие виды многоопытные оперы из группы розыска очумело перечитывали приметы Шмашковского — они полностью совпадали с ранее переданными приметами тоже разыскиваемого по всему Советскому Союзу такого же опасного преступника Александра Успенского.
