ее любви к Гуго, – сказал Альдо.
– Так было раньше, – подала голос тетя Амели, с трудом удерживаясь от смеха, несмотря на всю серьезность ситуации.
– Раньше чего? И почему вы смеетесь?
– Раньше ее встречи с Адальбером.
– Что?! – изумился Видаль-Пеликорн и тут же добавил: – Мне очень жаль, милые дамы, но мадемуазель просто пошутила. Она меня в глаза не видела. Даже на балу, потому что Лотарь не пустил их в зал.
– Она видела вас в городе, и не раз. Находит необыкновенным и выдающимся. Не забывайте, вы же знаменитость, так что она от вас без ума. Вы человек скромный, Адальбер, вам трудно себе представить, кем вы можете показаться юной провинциалке восемнадцати лет.
– Воплощением великосветской парижской жизни, я полагаю? Так надо ей все объяснить! Пусть выкинет раз и навсегда из своих куриных мозгов дурацкие иллюзии!
Появление на пороге библиотеки смущенного Гатьена положило конец дискуссии: пришел господин де Режий. Он пришел забрать свою дочь.
Достойный мажордом не имел возможности продолжить свою речь, возмущенный отец сам появился следом со шляпой в одной руке и тростью в другой. Кивнув головой дамам, он повернулся к Лотарю, который, оперевшись руками о стол, спокойно ждал атаки.
– Что тебе понадобилось?
– А то ты не знаешь! Я пришел за дочкой. Мне сказали, она упала с велосипеда, поранилась, ушиблась, но делать ей у вас нечего! За ней и дома поухаживают как надо! Повторяю: я пришел за Мари и примите, конечно, мою благодарность.
– Вы могли бы спросить, как она себя чувствует, – сказала Клотильда.
– Что она, в первый раз падает с велосипеда?! Не думаю, что с ней что-то серьезное!
Небрежная снисходительность господина де Режия не была искренней. Он словно бы повторял выученный урок. И Клотильда сразу это почувствовала.
– Падение падению рознь. Одно дело просто упасть с велосипеда, а другое – врезаться в столб. Мари предписан постельный режим, и доктор Моруа…
– И что доктор Моруа? Он живет в двух шагах от меня, ему ходить будет ближе!
– Посоветовал ей оставаться пока здесь, ей нельзя двигаться. Ей нужно оправиться от шока и прийти в себя, – твердо ответила Клотильда. – Заодно и у вас появится время подумать.
– О чем это мне думать?
– О том, что Мари ваша единственная дочь, и ее счастье – главная забота отца, если он достоин своего отцовства, – отрезала Клотильда, явно решив не церемониться и высказать все, что она думает, этому бесчувственному чурбану.
– О каком еще счастье вы мне толкуете? – проворчал де Режий. – Ей повезло! Ее полюбил мужчина, от которого все женщины без ума!
– Это ваше персональное мнение, – подал голос Лотарь. – И неплохо было бы узнать о женихе побольше.
– Да спроси хоть кого! Стоит ему посмотреть на женщину…
– Как она удаляется скорым шагом, – сурово отозвалась Клотильда. – Так, во всяком случае, поступают знакомые нам женщины. Мари призналась нам, что боится своего жениха.
– Боится? Что за глупость! В день помолвки она светилась от счастья, это я вам точно говорю! Стоит только посмотреть, как она любуется колечком, смотрит, как оно играет на солнце!
– Колечко – дело другое. Какой девушке не нравится кольцо, подаренное на помолвку? Для нее это первый драгоценный камень. Но случается, что перестает нравиться жених, и не без причины.
– Чего же она боится, черт побери?
– Ее пугает судьба предыдущих «невест». Во всяком случае, тех из них, с которыми мы знакомы: Изолайн де Гранльё и Агаты Тиммерманс.
– Два несчастных случая. У одной плохое сердце, другая попала под машину. Есть из-за чего беспокоиться!
Глумливый смех де Режия вывел Лотаря из себя.
– Желательно было бы выяснить, насколько случайны эти смертельные случаи! Но не будем об этом. Поговорим о другом. Совершенно ясно, что твоя дочь не хочет выходить замуж и что с ней тоже произошел несчастный случай. Не смертельный, не спорю, но травмы очевидны. Травмы, из-за которых Моруа предпочитает оставить ее поправляться у нас в доме, где женщины окружат ее заботой, а не у тебя, где она будет целый день одна. Посмотри, ты и хватился ее не с утра, а только лишь к вечеру.
– Она моя дочь, – набычился де Режий. – Как захочу, так с ней и поступаю.
– С какой стати? Она живой человек, а не стул и не табуретка.
– Она несовершеннолетняя, а значит, отец – всему голова. И если я сам не увезу ее, то за ней придут жандармы.
– Договорился! Изволь втемяшить в свою упрямую голову, что Мари останется у нас до тех пор, пока это считает необходимым Моруа. И никакой жандарм сюда не придет. В особенности Раймон Вердо, милый и славный человек.
– Но…
– Дослушай меня до конца. Приходи и навещай ее каждый день, милости просим! Но ты один.
– Что ты хочешь сказать?
– Жениха ее чтобы духу тут не было. Если он посмеет сунуть к нам нос, будет принят точно так же, как в день праздника. Я и на дробь для него не поскуплюсь. И не таскайся попусту в жандармерию, я обо всем предупрежу Вердо, как только ты закроешь за собой дверь.
– А если я подам жалобу на насильственное задержание моей дочери?
– Хочешь всю округу насмешить? Или вызвать подозрение полиции? Ты, наверное, забыл, что несчастная судьба обеих владелиц замка Гранльё живо интересует парижскую полицию, тем более что один из лучших инспекторов был убит в наших краях. Так что послушайся лучше моего совета, возвращайся домой и приходи завтра узнать, как она себя чувствует.
– Я хочу видеть ее немедленно.
Клотильда с тяжким вздохом вернулась на поле битвы.
– Уже поздно, она спит.
– Или притворяется.
– Нет, не притворяется. Моруа прописал ей легкое снотворное, чтобы снять стресс. Вы всерьез хотите ее разбудить?
– Под наркотиками, значит?
Чаша терпения Лотаря переполнилась. Одной рукой он схватил упрямца за рукав, другой за шиворот и поволок к лестнице. Там он заставил его шагать чуть ли не через три ступеньки, потом поставил перед комнатой Мари и тихонько приоткрыл дверь. Картина открылась самая умилительная. Лампа под розовым абажуром на ночном столике освещала девушку, которая мирно спала, подложив руку под щеку. Возле кровати сидела горничная Клотильды и вязала белый шерстяной чулок. Сонный покой этой комнаты одолел даже упрямого старика, которого Лотарь уже отпустил из своих могучих рук.
Режий тихонько повернулся и на цыпочках направился к лестнице.
– Ладно, так и быть, – сказал он, спустившись вниз. – Я вам ее доверю. Но завтра опять приду.
– Веди себя как любящий отец и будешь у нас всегда дорогим гостем. Я не
