— Даже из вашей родины. Ведь у вас во Флоренции есть принцесса.
— Правда.
— Дочь великого герцога Медичи.
— Принцесса Мария.
— Которой, должно быть, в нынешнем году…
— Двадцать лет.
— И которая хороша собой?
— О, чудо!
— Хорошее владение, народ сытый, который дом Медичи умел откормить как следует.
— Медичи искусны.
— Я думаю; люди, у которых миллион экю от Замета… Кстати, какой характер у этой прелестной принцессы?
— Не знаю и не осмелюсь сказать.
— Вы должны знать. Кто-то мне рассказывал вчера, что у вас молочная сестра, дочь ее кормилицы.
Говоря таким образом, Росни устремил на Замета свои серые глаза, которые были способны изведать глубину души.
— Вы знаете все, — отвечал флорентиец, поклонившись.
— Все, что может интересовать моего государя, любезный месье Замет. Видите, как все сцепляется без усилий. Свяжите конец с концом наши предположения: разрыв короля с прекрасной Габриэль, его препровождение времени со всеми масками, которых для него найдут, потому что ведь для него можно найти хорошеньких масок; потом развод с мадам Маргаритой, потом новый брак, и заметьте, как ваша флорентийская принцесса придется ко всему этому с миллионом экю, который вам принесет или маркизство, или герцогство, или огромные проценты под залог хорошей земли.
— Я слишком люблю короля, — сказал Замет, трепеща от радости, — для того чтобы отвергать все эти предположения. Но сколько трудностей надо победить!
— Говорят, ваша соотечественница — ворожея.
— Это болезнь нашей страны.
— Надо будет узнать от нее мой гороскоп, — сказал Сюлли.
— К вашим услугам.
— Вы можете быть уверены, месье Замет, что я считаю вас благородным человеком, добрым другом нашего доброго короля.
Замет поклонился опять.
— Вы дадите взаймы пятьдесят тысяч экю в конце этого месяца, не правда ли? Надо развлечь его величество или войной, или иначе.
— Я прощу эту сумму.
— Благодарю. Это известие утешит несколько любезного государя, который со вчерашнего дня не перестает печалиться или сердиться; я в первый раз слышал, как он говорит о мщении.
— Кому?
— Тому, кто пересказал маркизе. Я думаю, прости Господи, что бедняжка поплатится за всех. Но если бы это могло развлечь короля, что за беда! Месье Замет, сегодня 27 декабря, мне хочется послать завтра за пятьюдесятью тысячами.
— Завтра слишком рано.
— Вот маркиза зовет своих людей. Я оставляю вас, месье Замет. Итак, завтра вечером мы займем у вас деньги в ожидании всех этих процентов, известных вам.
— Хорошо.
— Не забудьте мой гороскоп. До свидания!
Сказав эти слова, Сюлли с значительным видом пожал руку Замету и велел доложить о себе маркизе де Монсо.
Габриэль начала уже свои приготовления, и не будучи замеченной, смотрела на министра, занятого разговором с Заметом. Когда Сюлли вошел к ней, все было кончено. Габриэль отдавала приказания, чтобы заложили лошаков.
Министр, выразив свои сожаления и свое удивление несколькими вежливыми словами, объяснил поручение, данное ему королем, и начал ходатайствовать за своего государя, но так вяло, что его хваленое красноречие не отличилось в этот день. Габриэль, сияя меланхолической красотой, не переставала во все время, как говорил Сюлли, ласкать и целовать своего ребенка. Потом, после речи министра, она сказала:
— Я расстаюсь с королем, любя его очень нежной дружбой. Я оставляю его для его же счастья; может быть, если бы я хотела, я могла бы остаться еще, но королю нужно быть свободным, и все желают его свободы и упрекали бы меня в его неволе. Я перенесла бы с огорчением, если б меня отослали после, а это непременно случится, лучше же мне сделать первый шаг. Неужели вы из тех, который мне скажет, что я напрасно поступаю так?
Сюлли был откровенен, когда хотел, и выражался лаконически, как спартанец.
— Нет, маркиза, — отвечал он, — я не стану отговаривать вас более того, сколько требует приличие.
— В политике приличие не считается, неужели вы посоветуете королю насильно удержать меня?
— Ну нет, — сказал он, — хотя я имею к вам дружбу и уважение, которые вы можете испытать, но…
— Но вы предпочитаете, чтобы я была в Монсо, а не в Лувре.
— О! не вы стесняете, а любовница короля.
— Однако я не очень стесняла после моего восшествия на престол, — меланхолически сказала Габриэль. — Я мало занимала места на троне и желаю, чтобы короля и его министров не более беспокоили вперед, как беспокоило их мое присутствие. Прощайте. Я теряю короля, потому что я была нежным другом; он возьмет вместо меня другую, но не заменит меня. Я была кротка с бедным народом, который не будет проклинать мою память. Прощайте, — докончила она, — по крайней мере, вы настолько уважали меня, что не стали лицемерить со мной. Прощайте!
Эта ангельская доброта сделала более впечатления на сурового гугенота, чем он ожидал. Смотря, как великодушное создание отирало свои слезы, из которых ни одна не была смешана с горечью, он сказал себе, что действительно Генрих никогда не найдет такого ангела, и упрекал себя, что не более пролил бальзама для излечения такой благородной раны. Он показался себе грубияном и подыскивал средство опровергнуть свои слова, признаваясь себе, что он сделал совсем не то, что поручил ему король. Но так как совесть его радовалась, что он оказал услугу государству и королю, он остановился в ту минуту, когда хотел загладить свою вину.
— Я ухожу, — докончил он с уважением, в котором не было ничего притворного, — передать его величеству, что я не успел вас удержать.
— Ступайте, — сказала она с улыбкой, — и не слишком хвастайтесь, как вы трудились.
Это было ее единственное мщение. Кроткая женщина протянула свою белую руку этому палачу, который поспешно ушел, унося с собой победу и угрызения. Он не дошел еще до передней, в которую провожала его Габриэль, когда послышались шаги запыхавшегося человека, который кричал:
— Эй, вы, лошади, не бренчите так громко; вы еще не уехали, черт побери!
Это был Крильон, которого бедный Генрих отправил также, угадывая, что у его первого посланника не хватит энтузиазма.
— А! месье де Росни, — сказал он. — Ну что, маркиза убедилась?
— Нет, — отвечал Росни, досадуя, что явился этот новый сподвижник, — маркиза настаивает и хочет ехать.
Габриэль, вооружившись мужеством, сказала:
— Это правда, я еду.
— О нет! Маркиза, — перебил Крильон, — вы должны прежде меня выслушать.
Росни воротился в комнату. Ему любопытно было послушать этого оратора, красноречие и остроты которого возбуждали в нем некоторое беспокойство.
