— Покоренным кажется ваше величество, — серьезно отвечал министр.
— И следовательно — я должна делать условия, — также серьезно перебила Габриэль. — О, вы можете их слышать, месье де Росни.
— Маркиза…
— Во-первых, король не выедет из Лувра… без меня.
— Вы, маркиза, становитесь ревнивы, — сказал Сюлли, — а ревность преувеличивает свои торжества.
— Я ревнива только к спасению короля, а так как жизни его угрожает опасность, если он выедет из Лувра…
— Кто это говорит? — сказал, улыбаясь несколько презрительно, министр.
— Вот это, — отвечала Габриэль, показывая письмо, которое она получила у себя.
— От кого?
— Прочтите подпись.
— Брат Робер… я его не знаю.
— А я знаю! — вскричал король, схватив записку, которую прочел вслух.
«Любезная дочь, не оставляйте короля, не выпускайте его из Лувра и не допускайте приблизиться к нему вот этого человека в случае, если он встретится вам».
— Вот эта фигурка, — прибавила она, вынимая из-под мантильи глиняную статуэтку, сделанную с удивительным искусством.
— Мой бог! — вскричал король. — Брат Робер уже показывал мне эту фигуру.
— Вооруженная ножом, — сказал Сюлли, — но это чучело — чистая выдумка монаха.
— Монах, выдумавший это, — сказал король, — не из тех, которых пугают или которые стараются напугать.
Росни неприметно пожал плечами.
— Хорошо, — сказал он, — ваше величество не выедете из Лувра, а за этой фигурой будут наблюдать. Но пока, маркиза, у короля есть дела, не терпящие отлагательства. Много людей требуют его присутствия в галерее. Галерея в Лувре; мы не выйдем из ваших условий, отправляясь туда.
— Иду, — перебил король. — Росни, приложите печать к этому приказу, который я написал губернатору в Шатле; маркиза его возьмет.
— Я его жду, — сказала Габриэль.
— А я обойду галерею.
— И воротитесь?
— Сейчас.
— Вы мне клянетесь, что вы не выйдете из Лувра?
— Я слишком заинтересован тем, чтобы вам повиноваться, — сказал король, прижимая молодую женщину к своему сердцу, между тем как министр флегматически приготовлял сургуч и печать.
Генрих приподнял портьеру. Дежурный камер-лакей топнул ногой, по обыкновению, чтобы предупредить гвардейского капитана, который при этом сигнале закричал:
— Король, господа!
Генрих вышел с улыбкой на губах, с лучезарным лицом, с глазами, сияющими счастьем, как в день победы. Он подошел к придворным, число которых увеличилось и которые скоро окружили его с почтительной фамильярностью. Габриэль следовала за ним глазами. Она видела, как он направился к группе пикардийских дворян, о покорении которых объявил ему Сюлли. Один из них обратился к королю с короткой речью от имени своих друзей. Генрих отвечал несколькими словами забвения и прощения. Сцена была трогательная, и заинтересовала Габриэль, которая издали смотрела на нее. Сюлли в кабинете приложил печать к приказу и подал его маркизе, внимание которой было на минуту отвлечено. Но как только она взяла конверт, она воротилась к своей обсерватории. Дворяне благодарили короля, поникнув головой, преклонив колено. Собрание благодарило Генриха за великодушие словами признательности.
Вдруг из глубины залы раздался крик и явился монах, протянув руки.
— Берегитесь! Он здесь! — кричал он зловещим голосом, мрачно раздававшимся под сводами.
— Брат Робер! — вскричала Габриэль, и глаза ее искали Генриха.
Но король наклонился, чтобы поднять просителей, и над ним, над самой его головой, сверкнул нож в руке бледного молодого человека. Габриэль громко вскрикнула. Она узнала в убийце фигуру, присланную женевьевцем. Жан Шатель проскользнул в толпу и, воспользовавшись случаем, ударил короля ножом.
Удар, направленный в горло короля, попал выше, около рта. Он приподнялся, раненный, оглушенный, среди толпы, бледной и онемевшей от ужаса при виде крови, омочившей лицо короля.
Габриэль упала без чувств на пол. Убийца, воспользовавшись суматохой, хотел убежать. Брат Робер схватил его за шею, поднял сильной рукой и бросил к гвардейцам, шпаги которых уже были обнажены.
— Берегитесь убивать его, — сказал он, — он должен говорить!
Между тем Сюлли, дрожащий и бледный, велел отнести короля в кабинет. Общество сетовало, суматоха, горесть, бешенство были невыразимы. Брат Робер вошел в кабинет, куда Сюлли в своем волнении готов был впустить всех.
Генрих старался успокоить своих друзей. Он спрашивал о маркизе, которую привели к нему. Он улыбался бедной женщине, которая, опомнившись, плакала, видя, как течет кровь. За дверьми слышался ропот взволнованной толпы. Брат Робер, сторож мрачный и неумолимый, велел запереть двери отряду гвардейцев и омывал рану короля, дрожащими руками соединяя разрезанное тело.
— О, статуйка! — прошептала Габриэль. — О брат Робер!
— Я не мог поспеть вовремя, — отвечал женевьевец глухим голосом.
— Что это за рана? — спросил Генрих, который видел, что никто вокруг него не смел задать этот вопрос.
— Легкая, не правда ли? — сказал Сюлли со слезами на глазах.
— Да, — отвечал женевьевец.
— Ну, надо поспешить объявить это везде! — вскричал министр.
Сказав эти слова, он убежал в дверь. Брат Робер остановил его и схватил своей железной рукой.
— Вы с ума сошли, брат мой! — сказал Росни, не привыкший, чтобы ему шли наперекор.
— Останьтесь! — холодно сказал монах.
— Но, государь! — вскричал Росни. — Вы слышите голоса, которые стонут, весь город в тревоге, промедлить секунду, чтобы провозгласить короля здоровым, значит подвергать опасности государство. Занимайтесь вашими молитвами и компрессами и предоставьте нам заниматься публичными делами.
— Я вам говорю, — отвечал монах, — что зловещие слухи должны ходить по городу; я вам говорю, что государство подвергнется опасности, если будут думать, что король не при смерти. Я говорю вам, что рана опасна, что нож был отравлен.
Говоря это, он нежно сжимал руку короля и улыбался ему и Габриэль, которые понимали оба смысл пожатия руки и улыбки.
— Этот человек с ума сошел! — сказал Росни в пароксизме гнева.
— Это вы сошли с ума; вы кричите так громко, — возразил вполголоса и поспешно брат Робер. — Как! Вы государственный человек и не понимаете, что происходит! Вы не понимаете, что герцогиня Монпансье сыграла свою вторую партию и что вы помешаете ей сыграть третью и последнюю! Посмотрите на короля, он ничего не говорит, он закрыл глаза; вы видите, что он умер.
